Когда я обратился к ней за распоряжениями, она смерила меня пристальным взглядом, и мне в глаза бросились по-семейному насупленные брови и подрагивающие от гнева уголки рта.

– Зайдете ко мне в комнату через полчаса, – распорядилась она. – У меня к вам разговор. – И с этими словами миледи вышла из гостиной. Было совершенно ясно: история с брильянтом поставила ее в тупик точно так же, как и нас с мистером Франклином, когда мы обсуждали ситуацию на Зыбучих песках. Как следовало понимать историю с завещанием полковника? Что миледи обошлась с ним жестоко и несправедливо? Или же что ее брат оказался еще хуже, чем она о нем думала? Перед моей госпожой стояла нелегкая задача, чего не скажешь о ее дочери; пребывая в полном неведении о том, что собой представлял полковник, девушка с восхищением разглядывала его подарок.

Прежде чем я успел, в свою очередь, выйти из комнаты, мисс Рейчел – она всегда была внимательна к своему старому слуге, которого помнила с рождения, – меня остановила. «Нет, вы только взгляните, Гэбриэл!» – сказала она, подставив брильянт под пробивавшийся в окно солнечный луч.

Боже правый! Вот это брильянт так брильянт! Величиной с яйцо! Сияет, точно полная луна! Его насыщенная желтизна притягивала взгляд с такой силой, что все остальное меркло перед глазами. Этот камень, который умещался между большим и указательным пальцем, казался необъятным, как само небо. Сперва мы положили его на солнце, потом задернули занавески, и он засверкал в темноте, осветив комнату глубоким, непроницаемым лунным светом. Неудивительно, что мисс Рейчел лишилась дара речи; неудивительно, что кузины визжали от восторга. Да я и сам был так потрясен, что изо рта у меня вырывалось такое же громкое «О-о!», как у Хохотушек. Самообладание сохранял разве что мистер Годфри. Он обнял сестер за талию и, переводя снисходительный взгляд с брильянта на меня и обратно, изрек: «Уголь, Беттередж! Всего-навсего уголь, мой дорогой друг! Не более того!»

Надо полагать, он имел в виду меня просветить. В действительности же лишь напомнил об обеде, и я поплелся вниз возглавить армию своей вышколенной прислуги. Выходя из гостиной, я услышал, как мистер Годфри сказал: «Старый добрый Беттередж! Как же я к нему привязан!» Он одновременно удостаивал меня своим расположением, обнимал сестер и, в придачу, поедал глазами мисс Рейчел – неподражаемая любвеобильность! По сравнению с ним мистер Франклин был настоящий дикарь.

Через полчаса я, как мне было велено, явился в комнату миледи.

Мой разговор с леди Джулией мало отличался от того, который мы вели на Зыбучих песках с мистером Франклином. На этот раз, правда, я поостерегся говорить ей о фокусниках – беспокоить ее на этот счет мне не хотелось. Ничего ведь, по существу, за это время не произошло. Уходя от миледи, я сделал вывод, что мотивы полковника показались моей госпоже крайне подозрительными, что она ему не верит и склонна при первом удобном случае забрать у дочери Лунный камень.

Возвращаясь к себе, я повстречал мистера Франклина, и тот спросил, не видел ли я его кузину Рейчел. Нет, не видел. А где его кузен Годфри? Этого я тоже не знал, хотя у меня закралось подозрение, что кузен Годфри находится неподалеку от кузины Рейчел. Мистер Франклин придерживался на сей счет, по всей видимости, того же мнения. Он дернул себя за бородку и заперся в библиотеке, громко, со значением, хлопнув дверью.

Оставшееся до приезда гостей время я тщательно готовился к праздничной трапезе, а затем отправился к себе принарядиться. Не успел я надеть белый жилет, как явилась в состоянии крайнего возбуждения моя дочь Пенелопа. Она заявила, что пришла завязать мне мой белый галстук и причесать волосы (те немногие, что еще оставались). На самом же деле ей, конечно, хотелось кое о чем со мной посекретничать.

– У меня новости, отец! – прошептала она, целуя меня в лысину. – Мисс Рейчел ему отказала.

– Кому ему?

– Члену женского благотворительного общества, – сказала Пенелопа. – Вот ведь гадкий прохвост! Задумал обскакать нашего мистера Франклина. Терпеть его не могу!

В эту минуту моя дочь под напором эмоций так сильно затянула мне галстук, что я чуть не задохнулся – в противном случае я бы обязательно выговорил ей. Негоже, сказал бы я, говорить такое про известного филантропа.

– Я заметила, как он увел ее в сад, – продолжала Пенелопа, – и спряталась за остролистом посмотреть, как они будут возвращаться. В сад они вышли, держась за руки и смеясь. А вот вернулись врозь, оба мрачнее тучи, смотрят в разные стороны – тут уж не ошибешься. Я никогда еще так не радовалась, отец! Это первая женщина, которая не поддалась мистеру Годфри Эйблуайту! А я, будь я леди, была бы второй!

Тут бы я вновь ее упрекнул, если б в это самое время моя дочь не схватила щетку для волос и не принялась с бешеной энергией обрабатывать мою бедную лысую голову. Если вы лысы, то поймете, как она меня исцарапала. Если же нет, пропустите эти строки и благодарите Бога, что у вас что-то растет между головой и расческой.

– По другую сторону остролиста, – продолжала Пенелопа, – мистер Годфри замедлил шаг. «Вы предпочитаете, – говорит, – чтобы я остановился в вашем доме, как будто ничего не произошло?» Мисс Рейчел повернулась к нему с быстротой молнии. «Вы приняли приглашение моей матери, – сказала она, – и мы на вас рассчитываем. Если не хотите дать повод для сплетен, то вы, конечно же, останетесь!» Она сделала несколько шагов в сторону дома, а потом как будто бы немного смягчилась. «Годфри, давайте забудем, чтó между нами произошло, – сказала она, – и останемся двоюродными братом и сестрой». Мисс Рейчел протянула ему руку, он ее поцеловал, что, на мой взгляд, было с его стороны вольностью, после чего ушла. Мистер Годфри немного постоял, опустив голову и неторопливо копая пяткой ямку на гравийной дорожке. Ни разу не видела, чтобы человека так выводили из себя. «Черт знает что! – процедил он сквозь зубы, потом поднял голову, направился к дому и повторил еще раз: – Черт знает что!» Если под чертом он разумел самого себя, то был совершенно прав. Так и есть, настоящий черт. Вот видите, папаша, вышло все именно так, как я вам с самого начала и говорила, – воскликнула Пенелопа, не пощадив напоследок мою бедную лысину. – Ура! Мистер Франклин взял вверх!

Я отобрал у дочери щетку и раскрыл было рот, чтобы ее отругать, ибо поведение и язык Пенелопы, согласитесь, не выдерживали никакой критики. Однако не успел я сказать хоть слово, как с улицы послышался скрип колес по въездной аллее. Начали съезжаться гости. Пенелопа тотчас же убежала, а я надел фрак и подошел к зеркалу. Голова моя была красна, как у сваренного лобстера, в остальном же для праздничной церемонии я был одет именно так, как надо. Я поспешил в холл объявить о приезде двух первых гостей. Особого интереса они не представляли – всего-навсего родители нашего филантропа, мистер и миссис Эйблуайт.

Вслед за Эйблуайтами пожаловали и другие, и вскоре собрались все приглашенные – в общей сложности, вместе с членами семьи, двадцать четыре человека. Какое же прекрасное зрелище являли собой наши гости, когда они расселись наконец по своим местам за обеденным столом, и наш пастор из Фризингхолла (к слову, превосходный оратор) встал и прочел молитву.

Не стану занимать ваше внимание описанием гостей. Вы их – по крайней мере, в моей части рассказа – больше не встретите. Исключение составляли лишь два человека.

Они заняли места по обе стороны от мисс Рейчел, которая, как главному действующему лицу и положено, находилась в центре внимания. Причем повышенного, ибо (к тайному неудовольствию миледи) на груди ее красовался Лунный камень – незабываемый подарок ко дню рождения, превосходящий все прочие. Мистер Франклин вручил ей брильянт без оправы, однако, мастер на все руки, он ухитрился, при посредстве ловких пальцев и мотка серебряной проволоки, приколоть его, будто брошку, к вырезу на ее белом платье. За столом не было, разумеется, ни одного человека, который бы не восхищался невиданным размером брильянта и его красотой. Но лишь два гостя, сидевшие, как говорилось, по правую и левую руку от мисс Рейчел, сумели сказать нечто запоминающееся.