При всем своем блеске, уме, при всех своих неоспоримых достоинствах мистер Франклин, на мой взгляд, проигрывал в глазах нашей юной леди мистеру Годфри по всем статьям.
Начать с того, что мистер Годфри был гораздо выше ростом своего соперника. Росту в нем было больше шести футов; это был румяный, полнолицый, чисто выбритый господин с длинными, небрежно спадающими на затылок льняными волосами. Но к чему мне так обстоятельно описывать его? Если вы когда-нибудь делали пожертвования в пользу какой-либо женской благотворительной организации, то мистера Годфри Эйблуайта вы знаете ничуть не хуже, чем я. Он был адвокатом по профессии, дамским угодником по темпераменту и добрым самаритянином по наклонностям. Женское добросердечие и женская нищета обойтись без него не могли. В материнских обществах по обеспечению бедных рожениц, в обществах Святой Магдалины, спасающих бедных женщин от порока, в обществах, настойчиво стремящихся брать на работу бедных женщин вместо бедных мужчин, вынужденных самим о себе заботиться, – он состоял вице-президентом, директором, третейским судьей. Не было ни одного собрания женского благотворительного общества, где бы во главе стола не восседал с шляпой в руке мистер Годфри, он умело сдерживал горячность сердобольных дам и вел их по тернистым деловым путям. Убежден: то был самый квалифицированный филантроп (скромного достатка) из родившихся на английской земле. Никто не мог сравниться с ним в искусстве выжимать своими душещипательными речами слезы и деньги у собравшихся на благотворительных вечерах. Это был прирожденный общественный деятель. Последний раз, когда я был в Лондоне, моя госпожа развлекла меня дважды: отправила в театр полюбоваться на знаменитую танцовщицу и в Эксетер-холл послушать мистера Годфри. Танцовщица выступала с оркестром. Мистер Годфри – с носовым платком и стаканом воды. Язык мистера Годфри вызывал не меньший фурор, чем ножки танцовщицы. И в то же время не было человека (я имею в виду мистера Годфри) более кроткого и невзыскательного. Он любил всех. И все любили его. Разве мог мистер Франклин, да и любой человек средних способностей и небезупречной репутации, сравниться с таким джентльменом, как мистер Годфри?!
Четырнадцатого числа от мистера Годфри пришел ответ.
Он принял приглашение моей госпожи, пообещав пробыть у нее в доме со среды (дня рождения) до вечера пятницы, когда обязательства по делам дамской благотворительности потребуют его возвращения в столицу. В письмо он вложил стихи, которые изящно назвал «День ваших именин». Мне сообщили, что мисс Рейчел вкупе с мистером Франклином потешались за обедом над этим несравненным поэтическим творением. Пенелопа же – она была всецело на стороне мистера Франклина, – от души торжествуя, поинтересовалась, что на сей счет думаю я.
– Мисс Рейчел водит тебя за нос, дорогая, – ответил я, – но меня не проведешь. Подождем, пока вслед за стихами мистера Эйблуайта не появится сам мистер Эйблуайт.
На это дочь мне ответила, что до приезда мистера Эйблуайта у мистера Франклина хватит времени попытать счастья. И действительно, мистер Франклин зря времени не терял, делал все возможное, чтобы заслужить благосклонность мисс Рейчел.
Более заядлого курильщика, чем мистер Франклин, я в жизни своей не встречал, однако ж, стоило мисс Рейчел однажды заявить мистеру Франклину, что она не выносит затхлый запах табака, которым пропах его сюртук, и он тут же выбросил сигару. После этого самоотверженного поступка, лишившись успокоительного действия табака, без которого он жить не мог, он каждое утро спускался к завтраку с таким изнуренным и несчастным видом, что мисс Рейчел сама попросила его закурить сигару. Но нет! Никогда более не вернется он к тому, что может вызвать у нее хотя бы минутное неудовольствие; он будет и впредь изо всех сил бороться со своей дурной привычкой, и рано или поздно воля и терпение позволят ему справиться с бессонницей. Подобная самоотверженность, скажете вы (как сказали и мы в людской), не могла не произвести надлежащего действия на мисс Рейчел, тем более что и он и она продолжали сообща каждодневно расписывать дверь в ее будуаре. А между тем у нее в спальне висела фотография мистера Годфри, снятая на благотворительном митинге: волосы развеваются от порыва собственного красноречия, глаза призывно сверкают – не захочешь, а полезешь в карман за воздаянием. Что тут скажешь? Каждое утро (сообщила мне под большим секретом Пенелопа) с фотографии взирал на мисс Рейчел, когда та расчесывала свои кудри, юный джентльмен, без которого не могла обойтись ни одна женщина. И совсем скоро (замечу я) этот юный джентльмен будет взирать на нее воочию.
Шестнадцатого июня произошло событие, после которого шансы мистера Франклина на успех пали ниже некуда.
В то утро к нам приехал незнакомый джентльмен; по-английски он говорил с акцентом и заявил, что у него к мистеру Франклину дело. Дело это вряд ли имело отношение к брильянту, во-первых, потому, что мистер Франклин ничего мне об этом не сказал, а во-вторых, после отъезда иностранца он сообщил об их разговоре миледи, а та, насколько мне известно, – своей дочери. Как бы то ни было, до меня дошли слухи, что вечером того же дня, сидя за пианино, мисс Рейчел строго выговорила мистеру Франклину: он, дескать, якшался за границей бог знает с кем, да и правила поведения, которые он усвоил в Европе, никуда не годятся. На следующий день дверь впервые за последнее время не расписывалась. Подозреваю, что мистер Франклин совершил в Европе какой-то опрометчивый поступок (связь с женщиной, денежный долг), который ему припомнили по возвращении в Англию. Впрочем, это не более чем догадка. На этот раз не только мистер Франклин, но и моя госпожа (редкий случай) предпочли держать меня в неведении.
Семнадцатого числа туча, судя по всему, вновь рассеялась. Молодые люди опять занялись дверью, и, казалось, дружеские отношения были восстановлены. Если верить Пенелопе, мистер Франклин, воспользовавшись примирением, сделал мисс Рейчел предложение, на что девушка не ответила ни согласием, ни отказом. Моя дочь не сомневалась (по некоторым признакам, о которых здесь нет нужды распространяться), что ее юная госпожа уклонилась от предложения мистера Франклина, ибо сочла его несерьезным, а потом втайне пожалела, что обошлась с ним подобным образом. Хотя Пенелопу связывали с мисс Рейчел, с которой они вместе воспитывались, отношения более близкие, чем бывают обычно между госпожой и служанкой, я слишком хорошо знал сдержанный нрав юной госпожи, чтобы поверить в подобную откровенность с ее стороны. Пенелопа, скорее всего, принимала желаемое за действительное.
Девятнадцатого числа произошло еще одно событие. К нам приезжал доктор, мы вызвали его к нашей второй горничной Розанне Спирмен, о которой уже шла речь на этих страницах.
С тех пор как я отправился за бедной девушкой на Зыбучие пески, она не раз приводила меня в замешательство. Мнение Пенелопы, что Розанна влюблена в мистера Франклина (мнение, которое моя дочь, по моему приказанию, держала в тайне), по-прежнему представлялось мне совершенно надуманным. В то же время должен сказать начистоту: наша вторая горничная, с которой не спускали глаз ни я, ни Пенелопа, последнее время вела себя более чем странно.
Девушка, например, постоянно попадалась мистеру Франклину на глаза, причем подстраивала эти встречи очень умело и незаметно, будто происходили они случайно. Он же обращал на нее не больше внимания, чем на кошку, ему и в голову не приходило хотя бы мельком бросить взгляд на ничем не примечательное лицо Розанны. Девушка и всегда-то ела мало, теперь же аппетит у нее и вовсе пропал; пропал и сон: утром по ее глазам, изможденному взгляду видно было, что по ночам она просыпается и плачет. Однажды Пенелопа сделала любопытное открытие, о котором мы с ней никому не сказали. Она застала Розанну возле туалетного столика мистера Франклина: девушка украдкой подменила розу, которую подарила ему мисс Рейчел, чтобы он носил ее в петлице сюртука, на точно такую же, но сорванную ею самой. В ответ на мою вполне доброжелательную рекомендацию следить за собой Розанна пару раз мне дерзила. И не только мне: не слишком почтительно, что уж совсем никуда не годится, она отвечала Рейчел, когда та по случаю к ней обращалась.
