— Ярик, ну твою мать! — услышал он глухо, как сквозь слой ваты.

Почти сразу понял: голос слышался нормально, рядом. Ощущение слоя ваты возникло… из-за того, что лицо залепило густым, жирным и липким. Яр застыл, боясь моргнуть, вздохнуть или просто пошевелить пальцем.

Почти сразу рвануло. Под веками немедленно разлилось оранжевое вместо черного, но ожидаемой прохлады парень не ощутил. Будто залепившее лицо нечто не убралось, а просто сделалось прозрачным.

— Не шевелись. Не дыши, — скомандовал Цинковский.

Он и так не дышит! И это, кстати, уже начинает доставлять определенное неудобство. И глаза не откроешь. Ощущение, будто полиэтилен налип на лицо.

— Руками не лезь! — возмутился наставник, принимаясь тереть чем-то налипшее. — Еще не хватало. И не ешь это. Ой, дурило!

Не ест он ничего!

И не возмутишься. Губы сам догадался сжать плотнее, когда по ним прошло шершавым. Сжал кулаки — в груди уже делалось тесно.

— Ой, всё, — пробурчал лис. — Можешь дышать. Только осторожно! И глаза не открывай!

Яр, сдерживаясь, потянул носом. Ударило запахом нефти с мылом и чем-то прогорклым. Фу, что за гадость? Цинковский продолжал вытирать лицо. Там, где пленку он убрал, кожу стянуло. Словно стиральным порошком умылся! Даже хуже.

— Что это? — выдавил Яр.

— Что-что… в рифму тебе ответить? Сам же у мироздания солидол заказал!

Солидол? — удивился Яр. И тут же мысленно хлопнул себя по лбу. Солидол! В лицо ему вмазалось с размаху полотенце, измазанное солидолом. И действительно — теперь даже не отмажешься, будто ничего не заказывал.

— Блииин, — протянул он. И смолк в испуге. Блинов с солидолом ему не хватало!

— Ладно-ладно, успокойся, — заворчал наставник. — Сейчас вытру, и пойдем умываться. Надо остатки смыть! А то раздражение пойдет.

— Слушай. А я ведь даже иероглифов никаких не рисовал, — вспомнил он.

Ответом послужил тяжкий вздох.

— Вот для того иероглифы и нужны, — поведал лис. — В смысле — заклятия, начертанные линиями. Линии дают рамки магии. И она не творит что попало. Вот как в твоем случае.

— Так и с рамками вышло черт-те что, — проворчал Яр.

— Как твой наставник, я не должен тебе этого говорить, — поведал Цинковский, разворачивая его коляску к берегу. — Но вообще, в первый раз так обычно и бывает. И не раз и не два, а… словом, по-разному бывает.

— То есть, можно не париться?

Тут же прилетел подзатыльник. Как Цинковский ухитрился его отвесить, если вез коляску по неровным камням, держа за ручки обеими руками, осталось загадкой.

— Я тебе понепарюсь, — рыкнул он сдержанно, подкатывая коляску к самой воде.

Яр схватился за подлокотники. С лиса станется — сейчас вытряхнет его прямо в воду! И заставит… ну, как минимум, подниматься обратно в коляску. А потом сушиться.

— Ярик, если ты сейчас перевернешься с коляской в воду — это не моя вина, — подал голос наставник. — И выбираться будешь сам! — он обошел его, присел у воды и принялся набирать воду в пластиковую бутылку.

— Вот так просто? Умоюсь водой из речки, даже создавать ничего не придется?

— Насоздавался уже по самое не балуйся, — вздохнул лис. — Видел бы ты себя! Вся куртка в пятнах солидола. И рожа красная. Нет, умываться будешь традиционным способом. На сегодня с меня неожиданностей хватит.

Речная вода, которой он полил на руки Яру, оказалась неожиданно теплой.

Парень даже спрашивать не стал — откуда лис взял кусок мыла, который протянул ему. Судя по тускло-коричневатому цвету, отсутствию отдушек и маркировки, только что создал у себя в ладони. Безо всяких иероглифов, спецэффектов и театральщины.

— Юль, скажи. Я научусь такому хоть когда-нибудь? — вопросил он безнадежно, намыливая лоб и щеки.

— Когда-нибудь — возможно, — не стал спорить тот. — Но это неточно!

Окраину они покидали далеко за полдень. Яр к тому моменту успел замерзнуть и зверски проголодаться. День прошел впустую — но ощущение было, словно он на берегу Енисея разгружал мешки. Даром, что в его состоянии это было невозможно. Спину, плечи и руки ломило, глаза слипались.

— Ничего. Сейчас вот приедем, чайник поставим, — обнадежил его Цинковский, когда оба загрузились в надземный трамвай.

— Я только этого и жду, — сознался Яр. — По-моему, я после увольнения так ни разу не выматывался!

Едва заехав в квартиру, Яр услышал доносящееся с кухни мелкое пьяное хихиканье. Странно гулкое, с эхом, словно из колодца. Голосок тонкий, мерзкий, ехидный — и совершенно незнакомый. Более того: бывший айдол уверен был, что человек так смеяться не может. Это могла быть только какая-то потусторонняя нечисть. И разливающееся в воздухе ощущение жути лишь укрепляло в нелепой, с материалистической точки зрения, мысли.

— Твою звукозапись, — пробурчал парень. — У нас что, завелся матный гномик? — и покатил на кухню.

Готов он был увидеть всё что угодно. Но не то, что увидел.

На столе стоял баллон с чайным грибом — Яр как раз нынче вечером собирался сливать его. Марля с горловины оказалась сдернута. На внутренней стенке баллона сидело паучище и, мелко трясясь, хихикало. Глазищи — пьяные-пьяные. Если б в них были зрачки — точно разъезжались бы в разные стороны.

И черт бы с паучихой, напившейся чайного гриба. Но сам гриб!

— Юль, ты это видишь? — вопросил он, ошалело оглядываясь на лиса. — Юль, она гриб отравила — он же засох! Посмотри — черная труха осталась на стенках банки — и все. Нет, и ты будешь говорить мне, что она безобидна⁈

— Ярик, не нужно так вопить, — неожиданно мягко отозвался Цинковский.

Парень хотел было сказать, что думает о происходящем… и осекся. Вид у лиса был такой, будто он давно ожидал чего-то подобного.

— Юль, — тихо позвал он. — Чего я не понимаю?

Тот хмыкнул.

— Ну, по крайней мере, ты научился соображать, что чего-то не понимаешь, — отозвался миролюбиво. — Это прогресс! — аккуратно обогнул Яра, подошел к столу и протянул руку. Паучище, продолжая хихикать, выбралось ему на ладонь. К хихиканью добавилось довольное урчание.

— А тебе не кажется, что это — дурная примета? — осведомился Яр. — Одно живое существо сожрало другое.

— Не кажется. В данном случае — примета совершенно благоприятная, — лис светло улыбался, поглаживая Тоторого по мохнатой спинке кончиком пальца.

— Юль. Ты мне объяснишь? — понуро спросил парень.

— Нет, — лис покачал головой. — Объяснять я тебе сейчас ничего не буду. Пройдет время — сам поймешь. Ярик, ставь чайник, — сам уселся на привычное место — к окну.

Яр помолчал с минуту. Потом взялся за чайник. Как ни крути — а есть хотелось по-прежнему. И выпить горячего. Паучище… кажется, ему давно пора смириться. В его жизни становится всё больше мистического и откровенно магического. А сам он как ничерта не понимал — так и не понимает. И не поймет, наверное, никогда.

— Так себе идет у тебя практика, между нами, девочками, — поведал Цинковский, тонко пластуя рыбу.

Вернулись они с полчаса назад, отец пришел практически вслед за ними. Сразу заявил, что пообедал недавно, а мать придет только через пару-тройку часов — на работе снова шли какие-то проверки. И лису приспичило приготовить нормальный ужин вместо заказанной еды.

— Ну… кое-что я ж уже могу? — хмыкнул Яр, глядя на кастрюлю.

Внутри булькал рис — это Цинковский усадил его следить за процессом варки.

— Кое-что можешь, — согласился наставник. — А должен мочь не кое-что, а ого-го чего!

— Юль. А ты не многовато хочешь от безработного инвалида? — обиделся Яр. — Тем более, ты сам говорил: мол, тише едешь, дальше будешь?

— Мало ли, что я говорил, Ярик! Штука есть такая — художественная условность! Слышал когда-нибудь? Опять же: чего ты всё буквально воспринимаешь, как первоклассник? У тебя своя голова вроде есть!

— Понял-понял! Опять ваши даосские заморочки! — закивал Яр.