Орис произнёс это без жестокости, но слова всё равно задели свежую рану. Я провела ладонью

по рукаву, закрывая пустое запястье.

— Вчера мне довольно подробно объяснили, что жена альфы из меня не вышла.

— Совет любит объяснять людям, почему им удобнее исчезнуть, — сказал он. — Особенно тем,

кто может напомнить старые правила.

Он поднялся и подошёл к окну. Его взгляд задержался на ладонях.

— Твоя бабушка говорила, что Лунный дом никогда не открывает детский порог случайно.

— Я помню.

— Тогда помни и другое. Если дом снова проснулся, стая скоро это заметит. Вывеску ночью

видели не только я. К вечеру слухи дойдут до верхнего квартала, а там кто-нибудь решит, что

пустой дом Роунов стал опасен.

— Он не пустой.

Орис посмотрел на меня.

Я сама удивилась своему голосу. В нём не было прежней усталости. Только твёрдость,

родившаяся где-то между детскими ладонями на стекле и тремя кругами у порога.

— Он мой, — сказала я. — И если эти тени пришли сюда, значит, им больше некуда было идти.

— С такими словами нужно быть осторожнее.

— Я всю жизнь была осторожной. Вчера это не помогло.

Орис усмехнулся краем губ, но глаза остались тревожными.

— Тогда начнём с крыши и дверей. Если собираешься спорить со стаей, сначала сделай так,

чтобы в дом не задувал ветер.

Мы работали до самого вечера.

Орис оказался тем же, каким я помнила его в детстве: говорил с домом, как с упрямым

стариком, ругался на сгнившие петли, хвалил крепкие балки и иногда бросал на меня короткие

взгляды, проверяя, не рухну ли я вместе с очередной доской. Я не рухнула. Подметала комнаты,

выносила мусор, сортировала всё, что можно было сохранить, и складывала у очага вещи,

которые ещё могли послужить.

Дом раскрывался постепенно.

За кухней нашлась маленькая комната с низким потолком, где стены были расписаны родовыми

узорами для детского сна. В углу стояла кроватка без матраса, рядом — деревянный волк с

отломанным ухом. Я взяла игрушку в руки, и на ладони осела серая пыль.

— Это была моя, — сказала я.

Орис заглянул через плечо.

— Помню. Ты уверяла всех, что это не волк, а сторожевой пёс, потому что волки не обязаны

сторожить тех, кто сам умеет кусаться.

Я осторожно поставила игрушку на полку. Откуда-то из стены пришёл слабый отклик,

напоминающий вздох.

В другой комнате за старым шкафом обнаружилась узкая дверь. Она не открылась ни на ключ, ни

на усилие Ориса. Зато когда я коснулась косяка, на дереве проявились три маленькие метки.

Одна выше, другая ниже, третья у самого пола.

— Сюда? — спросила я.

Дом не ответил. Метки погасли.

— Не сегодня, — сказал Орис. — Он показывает тебе больше, чем готов открыть. Так бывает со

старыми местами. Сначала они проверяют, не уйдёшь ли ты при первом страхе.

Я подумала о зале стаи, о Корвине, о том, как легко Совет произнёс “до восхода луны”. Потом

посмотрела на дверь с погасшими метками.

— Я уже ушла оттуда, где меня не хотели видеть. Отсюда не уйду.

К вечеру дом изменился настолько, что я заметила это не сразу. В передней стало светлее,

хотя светильников мы не прибавляли. Очаг держал ровное тепло. Створки больше не хлопали от

ветра. На полу остались лунные круги, но теперь они выглядели не раной, а незавершённым

рисунком, который ждал руки.

Орис сидел у кухонного стола, пил воду из глиняной кружки и изучал список работ, который

сам же написал на обороте старой квитанции.

— Крыша терпит до первой серьёзной грозы. Лестницу надо укреплять. В детском крыле пол

местами провален, туда одной не ходи. Дверь за шкафом не трогать, пока дом сам не позовёт. И

ещё, Веста…

Он отложил бумагу.

— Сегодня ночью запри ставни.

— Думаешь, кто-то придёт?

— Думаю, кто-то уже смотрит.

Я подошла к окну. Улица казалась обычной: соседка снимала бельё с верёвки, мальчишка гнал

обруч вдоль мостовой, на углу спорили двое торговцев. Но у дома напротив, в тени прохода,

стоял человек в сером плаще. Он не прятался явно, просто задержался там дольше, чем

требовалось случайному прохожему.

Страж Корвина? Человек Совета? Чей-то любопытный слуга?

Я не успела рассмотреть. Серый плащ растворился в вечернем движении улицы.

— Стая не простит, если дом снова проснётся, — сказал Орис за моей спиной. — Пока он был

пустым, они могли смеяться над вывеской. Спящий род никому не мешает. А вот род, который

открыл дверь, начинает задавать вопросы.

— Я пока задала только один, — ответила я. — Чьи это дети?

— Именно с таких вопросов старые стены и начинают рушить новые порядки.

Орис ушёл, когда над крышами поднялась луна. Перед уходом он оставил мне связку новых

засовов, пару свечных чаш для родового света и обещание вернуться утром. У порога он

задержался, посмотрел на вывеску и неожиданно поклонился ей — не низко, без театральности,

как к старой знакомой, которую давно не видел.

— Доброй ночи, дом Роунов, — сказал он.

Свет над дверью ответил едва заметным мерцанием.

После его ухода тишина стала другой. Уже не пустой, как в первую минуту моего возвращения,

а полной скрытых движений. Дом поскрипывал, дышал, перебирал в стенах давние звуки. Я

закрыла ставни, проверила засовы, обошла комнаты с чашей света в руках и остановилась у

дальней двери, за которой ночью раздался плач.

Отпечатки детских ладоней на стекле стали бледнее, но не исчезли. Я поставила под окно

маленького деревянного волка с отломанным ухом, сама не зная зачем.

— Если вы можете слышать, — сказала я, — здесь вас не выгонят.

На полу вспыхнула одна тонкая линия. Потом другая. Третья появилась не сразу и дрожала, как

нитка на ветру.

Где-то в доме щёлкнул замок.

Я вышла в коридор. Свет в чаше вытянулся вперёд, указывая на стену напротив лестницы. Там

висело старое зеркало в потемневшей раме. Днём я не обратила на него внимания: мутное

стекло, трещина в нижнем углу, резные лунные знаки по краю. Теперь его поверхность потемнела

сильнее, чем должна была, отражая не коридор и не меня, а глубокую синеву ночи.

Я подошла ближе.

В зеркале дрогнуло что-то белое. Потом проявилась узкая полоска пола, край решётчатого

окна, детская рука, сжавшая ткань рукава. Я подалась вперёд, но изображение расплылось,

словно вода после брошенного камня.

— Кто там? — прошептала я.

Ответ пришёл не словами.

Из зеркала поднялся вой.

Тонкий, детский, сорвавшийся на испуге. Он не мог принадлежать взрослому оборотню и не был

похож на обычный плач. В нём слышался зов волчонка, которого заперли далеко от света, и этот

зов ударил по Лунному дому так сильно, что все родовые линии на стенах вспыхнули разом.

Чаша света в моей руке погасла.

А в тёмном зеркале, на самом краю отражения, появилась маленькая ладонь и прижалась к

стеклу изнутри.

Глава 3. Его волчата пришли без него

Ладонь по ту сторону зеркала была маленькой, с растопыренными пальцами, прижатыми к

потемневшему стеклу так отчаянно, словно ребёнок пытался удержаться за единственное место,

где его могли услышать.

Я не сразу поняла, что сама тоже приложила руку к зеркалу.

Между моей кожей и детской ладонью оставалась мутная поверхность старого стекла, трещина в

нижнем углу и, наверное, целая пропасть чужой беды. Но Лунный дом вспыхивал вокруг нас

узорами, и каждый знак на стенах отзывался на этот зов, как жилая комната отзывается на шаг

того, кого давно ждала.

— Я здесь, — сказала я, стараясь, чтобы голос не сорвался. — Слышишь? Я здесь.

Вой оборвался.

В зеркале дрогнула синяя глубина. На мгновение проступила часть лица: бледная щека, прядь