Я присела возле кругов и осторожно провела ладонью над первым, не касаясь пола. В воздухе

пахнуло ветром, сырым лесом и злостью, за которой пряталась паника. Над вторым кругом мне

стало тесно в горле, словно слова не могли выйти. У третьего я услышала короткий детский

вдох, а потом шёпот, такой слабый, что его можно было принять за скрип дома.

“Не гаси.”

Я замерла.

— Что не гасить?

Ответа не было. Круги потускнели.

Я не знала, сколько просидела на полу. Время в старом доме вело себя иначе: то

растягивалось между двумя ударами сердца, то обрывалось, оставляя за собой усталость.

Наконец я поднялась, нашла в кладовой старое ведро, тряпки, сухие поленья и начала делать

единственное, что могла сделать в ту ночь: приводить дом в состояние, пригодное для жизни.

Сначала открыла ставни в передней, впуская в дом лунный свет и сырой ночной воздух. Потом

сняла ткань с ближайшей скамьи, вытряхнула её на крыльце и закашлялась от пыли. Очаг в

дальней комнате разгорелся, когда я сложила в него первые поленья, хотя огонь не пожелал

взять от обычной спички. Он вспыхнул лишь после того, как я положила на каменную плиту

старый ключ Роунов.

— Значит, ты тоже любишь правила, — пробормотала я.

Огонь ответил коротким треском.

Я вымыла стол, протёрла подоконник с отпечатками ладоней, но сами следы не тронула. Не

смогла. Они казались уликой, просьбой и предупреждением одновременно. Из шкафа вытащила

покрывало, выбила его во дворе, застелила узкую кушетку в комнате у очага. Дом не становился

уютным от нескольких движений, но в нём появлялся порядок. А порядок в первую ночь после

разрушения был почти спасением.

К утру я нашла на кухне старый медный чайник, две чашки без трещин и жестяную коробку со

старыми ароматными мешочками. Они давно потеряли запах, но всё ещё хранили воспоминание о

летних днях. Я не стала ничего заваривать. Просто поставила чайник на плиту, чтобы услышать

человеческий звук воды, и села за стол.

За окном нижний квартал просыпался.

Где-то открывали ставни, во дворе соседнего дома ругалась женщина, на мостовой застучали

колёса первой тележки. Обычная жизнь шла дальше с пугающим равнодушием. Для стаи я со

вчерашнего вечера перестала быть женой альфы. Для улицы была женщиной, которая вернулась в

старый дом с двумя сумками и лицом, на котором лучше не задерживать взгляд.

Я смотрела на свои руки.

На правом запястье всё ещё белела полоска от брачного знака. На левом осталась серая пыль

из комнаты с детскими ладонями. Между этими двумя следами и была теперь вся моя жизнь: то,

что отрезали, и то, что ещё не раскрылось.

Стук в дверь прозвучал после полудня.

Я не сразу пошла открывать. Вчера я бы решила, что за мной прислали из дома Арк: забытое

распоряжение, новая бумага, очередная просьба вести себя разумно ради спокойствия стаи.

Сегодня я взяла со стола тяжёлый подсвечник, потому что разумность после развода стала

казаться переоценённым качеством.

За дверью стоял мужчина лет сорока с широкими плечами, рыжей бородой и ящиком инструментов

у ног. Он снял шапку, увидев меня, и на его лице сначала промелькнуло удивление, а потом

узнавание.

— Веста? — спросил он. — Веста Роун?

Я вгляделась внимательнее. Веснушки на переносице, шрам у брови, тёплые карие глаза, в

которых не было ни любопытного злорадства, ни осторожной жалости.

— Орис?

Он усмехнулся, и его лицо сразу стало моложе.

— Значит, память у хозяйки дома на месте. Я уж думал, придётся напоминать, как ты в семь

лет спрятала мой молоток в кадке с дождевой водой, потому что решила, что он обижает доски.

Я невольно выдохнула, и напряжение в плечах отпустило на полпальца.

— Ты тогда сказал, что доски сами попросили их починить.

— Так они и просили. Просто ты была единственной, кто решил их защищать от ремонта.

Он оглядел вывеску над дверью. Днём она снова выглядела потемневшей и усталой, но буквы

стали заметнее. Ночью дом не только проснулся. Он словно выпрямился под светом, вспомнил

очертания.

— Я увидел сияние ночью, — сказал Орис уже серьёзнее. — Сначала решил, что глаза подвели.

Потом пришёл на рассвете, постоял у угла, увидел открытые ставни и понял: кто-то из Роунов

вернулся.

— Кто-то один, — ответила я.

Он не стал задавать вопрос, который задавали бы все остальные. Не спросил про Корвина, про

развод, про Совет. Только поднял ящик.

— Пустишь? У тебя левая створка держится на честном слове, крыльцо просело, а труба, если

её не проверить, к вечеру устроит в доме дымовую месть.

Я отступила, пропуская его внутрь.

Орис вошёл и остановился за порогом так резко, что инструменты звякнули в ящике. Его лицо

изменилось. Вся прежняя добродушная открытость ушла, уступив место настороженности мастера,

который слышит в стенах то, чего обычный человек не заметит.

— Дом проснулся не только вывеской, — произнёс он.

— Ты чувствуешь?

— Я в этом доме полжизни чинил то, что остальные боялись трогать. Конечно, чувствую. У него

по балкам идёт дрожь.

Он поставил ящик и медленно провёл ладонью над родовым узором у двери. Линии не вспыхнули,

но отозвались тусклым блеском, признавая старого знакомого, хоть и не впуская глубже.

— Что случилось ночью? — спросил он.

Я хотела сказать: ничего. Старый привычный ответ женщины, которую слишком долго учили не

выносить наружу то, что может стать оружием против неё. Но Орис смотрел не на меня, а на

круги на полу. Они были едва видны при дневном свете, и всё же он заметил.

— Я видела тени, — сказала я. — Три. Детские.

Его лицо потемнело.

— Живые дети?

— Нет. Только тени. И следы ладоней в дальней комнате.

Орис прошёл туда без лишних слов. Я повела его по коридору, и дом пускал нас, но

внимательно. Половицы поскрипывали под его сапогами, где-то за стеной звенела тонкая линия

узора. В комнате с окном отпечатки ладоней никуда не делись. При дневном свете они выглядели

ещё тревожнее.

Орис долго молчал. Потом присел перед оборванными нитями в круге и вытащил из кармана

маленький деревянный клин. Не касаясь самих линий, проверил зазор между досками, нахмурился.

— Это не старый след, Веста.

— Я поняла.

— Нет, ты не до конца поняла. Дом хранил такие вещи, когда рядом был живой зов. Не

воспоминание вековой давности, не семейная байка. Кто-то сейчас связан с этим местом, но

путь перекрыт.

Мне стало нехорошо. Я села на край стола, потому что ноги вдруг потеряли надёжность.

— Дети?

— Похоже на то.

— Чьи?

Орис посмотрел на меня, и по его лицу я поняла: он знает больше, чем хочет сказать. Или

догадывается и боится произнести вслух.

— В стае хватает детей, которых взрослые предпочитают не замечать.

— Орис.

Он убрал клин обратно в карман.

— Я не буду кормить тебя слухами в доме твоей семьи. Но после вчерашнего решения Совета в

верхнем квартале неспокойно. Ночью стражи Арка перекрывали северную улицу. Говорили, что в

альфьем доме кому-то стало плохо во время восхода луны.

Я подняла голову.

— Кому?

— Этого не сказали. Когда в сильном доме происходит беда, первые слова всегда запирают на

ключ.

Корвин.

Имя вспыхнуло в мыслях раньше, чем я успела его остановить. Я представила его в зале:

сдержанного, уверенного, с моим брачным знаком в ладони. Потом — Малену рядом, Совет,

который рассчитал всё до последнего слова. Если ночью в доме Арк что-то случилось, они

скорее сожгли бы занавеси, чем признали связь с разводом.

— Тени появились сразу после того, как дом откликнулся на меня, — сказала я. — До этого я

не чувствовала ничего.

— Потому что ты пришла как Роун, а не как жена альфы.