сначала. Корвин стоял у двери, держа чёрную дощечку, и выглядел чужим среди этого простого

движения.

Я поставила на стол кувшин с водой, затем достала полотенце и молча указала ему на пустой

таз.

Он понял не сразу.

— Руки, — сказала я. — Если собираешься сидеть за столом с детьми, сначала смой пыль

комнаты имён.

Тайр вскинул голову, ожидая реакции.

Корвин посмотрел на таз. Потом молча подошёл, налил воду и вымыл руки. Обычное действие.

Маленькое. Почти смешное после признаний, вычеркнутых имён и родовых тайн. Но именно такие

вещи, наверное, и возвращали людей из больших страшных комнат обратно в жизнь.

За столом никто не говорил о Совете.

Некоторое время мы просто ели. Лис уснул бы прямо над яблоком, если бы Нэя не забрала его и

не положила младшему голову себе на плечо. Тайр ел жадно, потом спохватился и стал

медленнее, словно боялся, что его поймают на слабости. Корвин это заметил, но не сделал

замечания. Только подвинул к нему ещё кусок хлеба. Тайр посмотрел на хлеб, на отца, на меня

и всё же взял.

Эсма пила воду маленькими глотками и наблюдала за всеми с видом человека, который видит не

кухню, а узор из будущих последствий.

— Комната имён открылась, — сказала она, когда дети немного успокоились. — Теперь Совет

почувствует.

— Как? — спросила я.

— В старых родовых книгах появятся пустоты. Там, где имя было вычеркнуто, но скрыто,

чернила начнут расходиться. Грегор поймёт, что дом Роунов вернул голоса.

Корвин отложил хлеб.

— Значит, времени мало.

— Его почти нет, — ответила Эсма.

Словно в подтверждение у входной двери звякнул колокольчик.

Лис проснулся сразу и вцепился в дощечку. Нэя подалась к нему. Тайр вскочил, но на этот раз

не схватил ни палку, ни молоток. Просто встал между столом и передней.

Корвин поднялся.

— Я открою.

— Нет, — сказала я.

Он остановился. Один вдох — и кивнул.

— Твой дом.

Я вышла в переднюю. Дом не тревожился так, как при Маленe, но и не светился приветственно.

На пороге стоял посыльный Совета, не тот, что приходил раньше. Этот был старше, с гладко

зачёсанными волосами и узкой папкой под мышкой. За его спиной виднелись двое стражей, а у

края улицы уже собирались соседи, делая вид, что случайно задержались у своих дверей.

— Веста Роун, — произнёс посыльный. — По распоряжению Совета стаи.

Я не взяла протянутый лист.

— Читайте.

Он явно ожидал другого. Но развернул бумагу и поднял голос, чтобы слышали не только в доме,

но и на улице.

— В связи с самовольным удержанием несовершеннолетних наследников дома Арк в пробуждённом

Лунном доме Роунов, а также в связи с проявлением неучтённых родовых знаков, Совет признаёт

необходимым провести ночной обряд проверки детских кругов под наблюдением старейшин.

За моей спиной в коридоре стало тихо.

Посыльный продолжал:

— Дети Тайр Арк, Нэя Арк и Лис Арк должны быть доставлены сегодня к полуночи в зал

северного круга. Веста Роун обязана явиться как хозяйка пробуждённого дома. Альфа Корвин Арк

уведомлён отдельно. Неявка будет признана отказом от порядка стаи и подтверждением опасности

Лунного дома.

Я всё ещё не брала лист.

— Кто подписал?

Посыльный поджал губы.

— Старейшина Грегор Вальт от имени Совета.

— А дом Арк?

— Печать альфы отсутствует.

В коридоре за моей спиной раздались шаги Корвина. Он подошёл, но не вышел передо мной.

Остановился рядом, оставляя мне порог.

— Потому что я её не давал, — сказал он.

Посыльный побледнел.

— Альфа Арк, Совет счёл обстоятельства чрезвычайными.

Корвин протянул руку.

— Дайте распоряжение.

На этот раз посыльный отдал лист сразу.

Корвин прочитал. Потом медленно сложил бумагу, и я увидела, что вместе с привычным гневом в

нём поднялось что-то другое — не слепое, не отцовски испуганное, а ясное.

— Передайте Грегору, — сказал он, — что дети не будут доставлены как вещи по требованию.

Посыльный сглотнул.

— Совет ожидает всех к полуночи.

— Тогда Совет нас увидит, — ответил Корвин. — Но дети придут не на проверку. Они придут со

своими именами.

Я повернулась к нему.

— Корвин.

Он посмотрел на меня, и я поняла: спорить поздно. Не потому, что он снова решил за всех.

Потому что Совет уже вынес угрозу на улицу, при свидетелях, и если мы спрячемся, они назовут

дом опасным без нас.

Из кухни вышел Тайр. За ним Нэя с Лисом. Маленький держал пустую дощечку обеими руками.

— Мы пойдём? — спросил он.

Я хотела сказать “нет”. Закрыть дверь, зажечь все печати, спрятать детей в комнатах, не

отдать их этой ночи, этим людям, этому залу, где взрослые умеют превращать страх в

постановление.

Но Лунный дом под моими ногами не предлагал прятаться.

Он светился ровно. Как перед дорогой.

Я присела перед Лисом.

— Мы пойдём только вместе. Никто не поведёт вас отдельно. Никто не заберёт ваши дощечки. И

если станет страшно, ты скажешь.

— А если голос снова назовёт меня не так?

Тайр положил руку ему на плечо.

— Тогда мы все скажем громче.

Нэя кивнула.

— Твоим именем.

Корвин стоял рядом, с чёрной дощечкой в ладони. Он посмотрел на меня.

— Я не позволю им забрать детей.

— Не обещай мне. Помни, что ты сказал: поступки.

— Да.

Эсма появилась за детьми, маленькая, сухая, с клюкой и глазами, в которых горела старая

память Лунного дома.

— Значит, к полуночи, — сказала она. — Хорошо. Ночные обряды любят правду больше дневных

заседаний.

Орис из кухни мрачно добавил:

— А я возьму молоток. Для порядка.

— Для порядка возьмёшь фонарь, — отрезала Эсма. — Молотком против Совета не выиграешь.

— Зато настроение улучшает.

Нэя неожиданно тихо засмеялась. Один короткий смешок, усталый, но настоящий. Лента на её

запястье вспыхнула тёплым светом.

Я посмотрела на детей, на Корвина, на Эсму, на Ориса, на распоряжение Совета в руке альфы и

вдруг ясно поняла: глава моей жизни, начавшаяся в зале унижением, возвращалась туда другим

кругом. Только теперь я шла не как жена, которую можно вычеркнуть. Не как женщина, которой

оставили старый дом в насмешку.

Я шла хозяйкой Лунного дома.

И если Совет хотел ночной обряд проверки, он его получит.

Только проверять этой ночью будут не детей.

Глава 10. Ночь проверки

До полуночи оставалось меньше четырёх часов.

В другое время этого хватило бы, чтобы собраться в дорогу, проверить плащ, запереть дом и

выйти. Но той ночью время вело себя иначе. Оно не текло, а стояло в комнатах с нами: у

стола, где лежало распоряжение Совета; возле очага, где Лис держал пустую дощечку с

непроступившим вторым именем; у окна Тайра, за которым шумел лес, хотя снаружи был нижний

квартал; рядом с Нэей, чья лунная лента светилась то ярче, то слабее, как дыхание.

Никто не сказал вслух, что мы боимся.

Даже Лис.

Он сидел на скамье, болтал ногами и старательно застёгивал маленький башмак, под которым

утром нашли чужой знак. Башмак был чистый, Орис проверил подошву трижды, потом ещё раз

провёл по швам серебряной нитью Лунного дома и велел не спорить, потому что у мастера тоже

есть право нервничать. Лис серьёзно кивнул и сказал, что башмак теперь “не пускает чужое”.

Орис ответил, что именно так и должны работать приличные башмаки.

Я слушала их и складывала в сумку то, что Эсма велела взять с собой: книгу Роунов, три

детские дощечки, чёрное имя Корвина, серую ленту Нэи, старый ключ дома и маленькую чашу

родового света. Ничего из этого не было оружием. И всё это могло оказаться сильнее любого