отходила от полукруга старейшин, тем легче становилось держать спину прямо. Самым тяжёлым

оказался не путь к двери, а то мгновение, когда за моей спиной раздался голос Корвина.

— Веста.

Я остановилась, но не обернулась.

— Возьми сопровождение. Ночь будет неспокойной.

Вот и всё, что он нашёл для меня после трёх лет брака.

Сопровождение.

Я посмотрела на открытую дверь, за которой тянулся длинный коридор. Там уже стояли слуги,

стражи, любопытные взгляды. Весь дом ждал, как я выйду: сломанная, рыдающая, растерянная. Им

всем было бы проще, если бы я дала им понятную роль. Брошенная жена. Жалкая ошибка. Женщина,

которой не хватило силы удержать альфу.

— Я дойду сама, — ответила я и вышла.

Вещей у меня оказалось меньше, чем я думала.

Управительница принесла две дорожные сумки и шкатулку с письмами матери. Остальное

принадлежало дому Арк: платья, украшения для приёмов, книги из библиотеки, даже серебряная

расчёска, которой меня причёсывали перед советами. Я не стала спорить. Было странно

понимать, что за годы брака я так мало принесла в этот дом своего и так ничего в нём

по-настоящему не заняла.

Когда я спустилась по задней лестнице, луна уже поднялась над лесом. Её свет лежал на

крышах ровными полосами. Воздух пах влажным камнем, дымом из кухонных труб и приближающейся

ночной сменой стражи.

У ворот меня ждал тот же младший страж. В руках он держал плащ.

— Альфа приказал…

— Оставьте себе, — сказала я.

— Госпожа…

Он осёкся. Это слово сорвалось у него по привычке, и мы оба услышали, как оно повисло между

нами лишним.

Я взяла свои сумки. Они были тяжёлыми, но эта тяжесть казалась честной. В отличие от всего,

что осталось за воротами.

Дорога к нижнему кварталу шла мимо старого сада, через мостовую площадь и дальше, к домам,

которые стая считала слишком простыми для своего величия. Я могла бы нанять экипаж, могла бы

дождаться кого-то из тех, кто ещё вчера улыбался мне на ужине. Но мне не хотелось ничьего

сочувствия, особенно того, которое завтра перескажут в чужих гостиных.

Я шла сама.

Первые улицы помнили меня женой альфы. В окнах мелькали лица, двери приоткрывались,

разговоры обрывались при моём приближении. Потом дома стали ниже, воздух свободнее, камень

под ногами неровнее. Здесь уже меньше следили за тем, кому ты принадлежишь. Здесь важнее

было, есть ли у тебя крыша и хватит ли сил утром подняться.

Мои руки ныли от сумок. Запястье без брачного знака саднило, хотя кожи никто не ранил.

Иногда мне казалось, что я всё ещё чувствую металл, и я невольно двигала пальцами, проверяя

пустоту.

У поворота к старому рынку я остановилась.

Внизу, за рядом тёмных крыш, виднелось здание Роунов.

Я не была там больше года. Сначала не находила времени, потом Корвин говорил, что в нижнем

квартале небезопасно, потом Совет мягко напоминал, что жене альфы не следует часто

появляться в местах, связанных с угасшими родами. Я слушала. Подчинялась. Откладывала. С

каждым месяцем мне становилось сложнее признаться себе, что я сама позволила им отодвинуть

меня от последнего дома, где моё имя значило больше, чем мой брак.

Теперь этот дом был всем, что мне оставили.

И всем, что у меня не смогли отнять.

Я пошла дальше.

Улица перед зданием Роунов заросла у края сухой травой. Соседние дома давно сменили

вывески, окна, хозяев. Только наш стоял так, словно время обходило его стороной с

подозрением. Два этажа из тёмного дерева и серого камня, узкие окна, закрытые ставнями,

высокая дверь с потускневшим родовым узором. Над входом висела вывеска, которую я помнила с

детства.

«Лунная аптека».

Буквы почти стёрлись, но под лунным светом всё ещё угадывались. Я подняла голову, и в груди

вдруг стало тесно от воспоминания: бабушка стояла на крыльце, поправляла мне шарф и

говорила, что дом слышит тех, кто входит с правдой. Я тогда смеялась и спрашивала, как стены

могут слышать. Она отвечала, что стены — не главное. Главное — то, что в них осталось.

Сейчас у меня не было сил смеяться.

Я поставила сумки на землю и достала старый ключ. Он лежал в моей шкатулке много лет,

завёрнутый в кусок синей ткани. В отличие от ключа дома Арк, этот был светлым, с круглой

головкой, где переплетались линии родового узора Роунов.

Дверь открылась не сразу. Замок заедал, дерево разбухло от сырости, и мне пришлось

навалиться плечом. Когда створка поддалась, изнутри пахнуло пылью, сухим деревом и тем

особым холодком нежилого помещения, где давно никто не зажигал очаг.

Я внесла сумки в переднюю и закрыла дверь.

В темноте дом показался огромным.

Где-то в глубине скрипнула балка. По полу пробежал лёгкий шорох, как от осыпавшейся пыли. Я

стояла у порога, привыкая к отсутствию голосов, и вдруг поняла, что впервые за много месяцев

никто не ждёт от меня правильного выражения лица.

Здесь можно было выдохнуть.

Я провела ладонью по стене, нащупывая старый выключатель лунного круга. В детстве бабушка

касалась его двумя пальцами, и передняя наполнялась мягким светом. У меня получилось не

сразу. Родовой узор под ладонью оставался холодным, будто дом не узнавал меня или ждал,

когда я сама признаю, зачем вернулась.

— Это я, — сказала я в темноту.

Голос прозвучал хрипло.

Я усмехнулась, но в этой усмешке не было радости. Глупо разговаривать со стенами в первую

ночь после развода. Ещё глупее — надеяться, что стены ответят лучше людей.

— Веста Роун. Последняя, если Совет не придумает, как вычеркнуть и это.

На стене под моей рукой дрогнула тонкая линия.

Я застыла.

Родовой узор проявился слабым серебристым свечением, затем вторая линия откликнулась у

пола, третья — у дверной арки. Свет расходился по передней осторожно, словно дом просыпался

после долгой болезни и не верил, что его позвали.

Я отступила на шаг.

На потолке вспыхнули маленькие точки, похожие на отражение ночного неба. В глубине дома

щёлкнуло, открывая какой-то внутренний засов. От очага в дальней комнате потянуло теплом,

хотя я не успела к нему прикоснуться.

Снаружи что-то скрипнуло.

Я резко повернулась к двери. Вывеска над крыльцом, ещё минуту назад тёмная и мёртвая,

начала светиться. Свет просочился сквозь щели ставней, лёг на пол длинной полосой, поднялся

по стене и коснулся моего пустого запястья.

След от брачного знака вспыхнул на коже, и я едва не вскрикнула.

Не от боли. От узнавания.

Дом не приветствовал жену альфы. Он откликнулся Роун.

Я прижала ладонь к запястью, чувствуя, как по коже проходит тёплая волна. В этот миг где-то

над дверью тихо звякнул старый колокольчик, хотя я точно помнила: он был сорван много лет

назад.

Свет вывески стал ярче.

И тогда я увидела их.

Сначала мне показалось, что это игра лунных полос на полу. Три тёмных очертания у порога —

неровные, вытянутые, живые. Они не принадлежали мне. Моё отражение лежало позади, у стены,

одно и неподвижное. А эти три тени стояли перед дверью так, словно только что вошли следом,

но не решились сделать следующий шаг.

Одна была выше остальных, напряжённая, с острыми плечами и поднятой головой.

Вторая тонкая, прижатая ближе к косяку, как если бы её обладатель хотел спрятаться, но всё

равно остался рядом.

Третья — совсем маленькая. Она дрожала у самого порога, и от неё к моим ногам тянулась

тонкая серебристая нить.

Я не дышала.

За дверью никого не было. В передней тоже. Только я, старый дом, вспыхнувшая вывеска и три

детские тени, появившиеся в ту самую ночь, когда Совет расторг мой брак с альфой.

Маленькая тень шевельнулась первой.

И где-то в глубине Лунного дома, за закрытыми дверями, проснулся детский плач.