тёмных волос, край испуганного глаза. Изображение размывалось, ускользало, и я никак не

могла удержать его взглядом. Ребёнок был где-то в другом месте, за другой дверью, в другом

доме, но его зов пришёл сюда — ко мне, в Лунный дом, в первую ночь после того, как меня

вычеркнули из жизни альфы.

Стекло под моей ладонью стало ледяным.

Не тем холодом, который приходит с ночи. Это была чужая стужа, запертая в маленьком теле.

Она пробежала по пальцам, поднялась к запястью, и белый след от брачного знака снова

проявился на коже. Я зажмурилась, удерживая руку на месте. Хотелось отдёрнуть её, но

маленькая ладонь по ту сторону зеркала дрогнула, и я поняла: если отступлю сейчас, ребёнок

решит, что его снова оставили.

— Не бойся, — произнесла я.

Стекло помутнело сильнее. Из глубины донёсся шорох, затем сдавленный шёпот. Слова были

неразборчивыми, но в них слышалась такая просьба, что у меня сжалось горло.

Я наклонилась ближе.

— Скажи мне, где ты.

Ответа не последовало. Вместо него по зеркальной поверхности побежали тонкие серебряные

линии. Они сложились в знак, который я видела днём на полу передней: детский порог. Только

теперь круг был повреждён — один край пересекала тёмная трещина, уходившая вниз, к раме.

Дом попытался показать мне место. Или имя. Но ему мешали.

За зеркалом что-то стукнуло. Детская ладонь исчезла так быстро, словно её отдёрнули. Я

ударила пальцами по стеклу.

— Подожди!

В коридоре разом погасли две родовые линии. Потом третья. Лунный дом не умер, но отступил,

как зверь, получивший удар. От очага донеслось глухое потрескивание, хотя огонь оставался в

дальней комнате, а не здесь.

Я схватила чашу света, но она была пуста. Никакого огонька, только холодный металл в

ладони. Зеркало снова отражало меня: растрёпанную, бледную, в платье, испачканном пылью и

сажей, с глазами женщины, которая за двое суток успела потерять брак, имя в стае и право не

знать страшных вещей.

Стук в дверь раздался в тот миг, когда я ещё стояла перед зеркалом.

Не робкий. Три коротких удара, затем пауза и ещё один — ниже, слабее, словно кто-то

маленький стукнул вслед за взрослым.

Я повернулась к передней.

Дом не вспыхнул приветственно. Он насторожился. По полу пробежали линии, сошлись у порога и

легли тремя неполными кругами, теми самыми, что появились после теней. Высокий круг зажёгся

первым, второй ответил бледным светом, третий едва держался на тонкой серебряной нити.

Стук повторился.

Я прошла к двери, не выпуская из руки пустую чашу, хотя пользы от неё сейчас было не

больше, чем от обычной железки. Перед засовом остановилась и прислушалась.

За дверью дышали несколько человек — неровно, сдержанно, будто каждый из них боялся выдать

себя раньше времени. Я различила шорох ткани, царапанье подошвы по камню, приглушённый

детский всхлип и сердитый мальчишеский шёпот:

— Не плачь. Я сказал, не плачь.

Я сняла засов.

На крыльце стояли трое детей.

Первым я увидела старшего. Лет одиннадцать, может, двенадцать. Худой, высокий для своего

возраста, в тёмной куртке, застёгнутой криво, с волосами, растрёпанными ветром, и взглядом

волчонка, которого пытались загнать в угол, но не смогли заставить лечь. Он стоял впереди,

заслоняя собой остальных, и в руке держал короткую деревянную палку — нелепое оружие против

взрослого, но сжал он её так, словно был готов защищаться до последнего.

За его плечом пряталась девочка. Тонкая, в сером платье и накинутом поверх мужском плаще,

который был ей велик. Она держала одну руку у горла, другую — на плече младшего мальчика. Её

губы были плотно сомкнуты, глаза казались огромными на усталом лице. Она смотрела не на

меня, а на проём за моей спиной, туда, где в глубине дома теплился очаг.

Младший стоял совсем близко к ней. Маленький, не старше пяти, с растрёпанными светлыми

волосами и мокрыми ресницами. Он вцепился в край девочкиного плаща и прижимал к груди

деревянного зверька без одной лапы. Когда я открыла дверь, он поднял на меня глаза, и я

увидела в них тот же страх, который только что смотрел на меня из зеркала.

Три круга у моих ног вспыхнули.

Старший мальчик заметил это первым. Его лицо напряглось, палка поднялась на несколько

пальцев.

— Не подходите к нему, — сказал он.

Голос у него был хриплым от усталости и злости. Детский голос, который старательно делал

вид, что принадлежит взрослому.

Я не шагнула вперёд.

— Я и не подхожу.

— Тогда почему пол светится?

— Потому что дом узнал вас.

Он зло усмехнулся, но эта усмешка не успела стать взрослой. Слишком много дрожи было в его

плечах.

— Дома никого не узнают.

— Этот узнаёт.

Мальчик сжал палку крепче.

— Нам сказали, что вы ведьма.

Девочка резко дёрнула его за рукав. Он обернулся к ней, и в этом движении вся его показная

злость на миг сменилась тревогой.

— Нэя, я сам.

Значит, девочка — Нэя.

Имя откликнулось в доме едва слышным звоном. Не во мне — в стенах. Лунный дом услышал её и

записал где-то глубоко, в тех местах, куда я ещё не умела входить.

Я перевела взгляд на старшего.

— А тебя зовут Тайр?

Он отступил на полшага.

— Откуда вы знаете?

— Дом показал мне ваши тени.

Младший мальчик всхлипнул и спрятал лицо в плаще Нэи. Девочка прижала его к себе, а Тайр

выставил палку перед собой.

— Вы врёте. Наших теней больше нет.

Слова ударили сильнее, чем я была готова принять.

Я опустила чашу на пол рядом с дверью и медленно присела, чтобы не нависать над ними. Не

сразу. Без резких движений, которые могли бы напугать. Старший не опустил палку, но теперь

смотрел не только на мои руки. Он следил за лицом, пытаясь понять, чего ждать.

— Я видела три тени вчера ночью, — сказала я. — У порога. Они пришли раньше вас. А сегодня

в зеркале я видела руку. Маленькую.

Младший поднял голову. Глаза у него расширились.

— Я стучал, — прошептал он.

Это были первые его слова, и они прозвучали так слабо, что Нэя вздрогнула, словно услышала

запретное.

— Лис, — выдохнула она.

Я запомнила и это имя.

Лис.

Третий круг у порога, тот самый повреждённый, вспыхнул и тут же потускнел. По его краю

прошла тёмная трещина, как по старой чашке, которую склеили неправильно. Мальчик покачнулся.

Тайр сразу повернулся к нему, забыв обо мне.

— Держись, — приказал он. — Слышишь? Мы дошли.

Лис кивнул, но его маленькое лицо стало бесцветным. Нэя попыталась подхватить его, однако

сама едва стояла. Я увидела, что на её запястьях следы от слишком тугих завязок. Не раны.

Просто красные полосы, которые она прятала под рукавами.

Я вдохнула через нос, удерживая себя на месте.

— Входите.

Тайр вновь повернулся ко мне.

— Мы не просим милости.

— Я её не предлагаю.

— Тогда зачем пускаете?

Вопрос был взрослым, горьким. Наверное, так спрашивают дети, которым уже объяснили: за

каждый открытый порог потом придётся платить.

Я посмотрела на него и ответила честно:

— Потому что ты держишься на злости, Нэя молчит от страха, а Лис сейчас упадёт. И потому

что мой дом уже решил раньше меня.

В этот момент очаг в дальней комнате вспыхнул ярче. Тёплый свет прокатился по полу до

самого порога и остановился у детских ног. Не перешёл через черту за них, не потянул внутрь,

но предложил путь.

Нэя посмотрела на огонь. В её глазах впервые появилось нечто, похожее на желание. Не

доверие — до него было далеко. Просто усталость, которая увидела стул, тепло и возможность

хотя бы на минуту перестать быть сильной.

Лис шагнул первым.

Тайр попытался удержать его, но младший уже переступил порог. Серебряная линия на полу