Фаррух сам просил меня свести его с кем-нибудь из купцов или аристократов, кто не имел бы прямого отношения к официальной власти. Речь шла о железной дороге. Затея выходила долгая, на годы, но простая по сути: сначала дорога приносит пользу и России, и Персии, торговля идет бойчее, люди видят выгоду. А потом, на этой выгоде, как на готовом основании, можно было бы показать: последователи бабизма — не враги империи, они не собираются свергать шаха силой. Фаррух не из тех, из старых, радикальных, что видят только кровь и бунт. Он другое поколение, другая порода. Такое у меня сложилось впечатление при общении с ним.

Вот только руки у меня не дошли до воплощения этого плана в жизнь. Я весь ушел в реформу: черновик, замечания Самарина, тезисы, диспут, опять черновик. Дни сливались в один сплошной поток, будто я на бешеных скачках, и на персидские дела не оставалось ни часа. Я откладывал их на потом, на «когда закончу», и это «потом» так и не наступило.

Единственное, за что я корил себя по-настоящему — слежка. Надо было сообразить сразу: раз жандармы сели мне на хвост, они не ограничатся Петербургом. Пошлют запрос в Царицын. А там местный жандарм был в курсе моих отношений с бабидами. Но он не видел в них ничего дурного, я это отчетливо помнил. Не доносил, не косил взглядом, не делал намеков. Вот я и выбросил этот вариант из головы. Решил: раз там спокойно, значит, и слежка пришла не оттуда. И ошибся.

Неужели в Царицыне что-то поменялось? Кто-то новый встал на место прежнего? Или прежний вдруг передумал?

Теперь это уже не важно. Важно другое: Елена Павловна не желает слушать никаких оправданий. Она все решила за один присест и оставила меня одного.

Я поймал себя на том, что стиснул кулаки, и разжал пальцы. Злиться на нее нет смысла. Она в своем праве: я снова умолчал, и правду она узнала не от меня. Это моя вина, и глупо теперь искать виноватых в Царицыне.

Самарин что-то сказал — кажется, про завтрашний день — но я кивнул невпопад. В голове уже крутились другие ее слова: про императора. Завтра. Отчет. Один.

И тут сквозь вязкую тяжесть прорезалась мысль, ясная и холодная, как зимний воздух с Невы.

Раз Елена Павловна узнала о бабидах от государя, значит, и он может задать мне тот же вопрос. Скорее всего, задаст. Значит, шанс оправдаться у меня все-таки есть. Не перед княгиней — туда дорога пока закрыта, а перед тем, кто выше. Перед тем, кто будет слушать завтра.

Отвечать надо четко и по существу. Без дрожи, без длинных предисловий, без попытки увести разговор в сторону. Такое могут посчитать моим косвенным признанием вины, чего я за собой не ощущал.

Фаррух сказал мне однажды: император в курсе «сделки» между умеренными бабидами и русскими. В курсе — но официально как бы ни о чем не знает. Вот эту тонкую грань и надо прояснить. И желательно без посторонних. Государь не признается, что дал неофициальное добро на этот контакт, если рядом будет кто-то еще — свита, чиновник, даже великая княгиня. При свидетелях он отопрется, и тогда я буду выглядеть лжецом. А наедине, может, и обмолвится, если напомнить осторожно.

Попробовать стоит. Если выйдет приватно — хорошо. Если нет — что ж, тогда буду смотреть за его лицом, за тем, как он слушает, куда отводит взгляд, на каком слове задерживается. Реакция скажет больше любых признаний.

И еще одно. Мне и раньше, еще в Царицыне, приходила мысль, что кто-то за спиной государя может проворачивать свои делишки. Использовать персидские связи в свою пользу, а виноватым при случае выставить меня. Тогда я отмахнулся от этой мысли, как от мухи: такое мне казалось невозможным — уж слишком я малой «сошкой» тогда был. Но теперь, покрутившись в столице, наглядевшись на интриги, доносы и шепоты, я уже не считал такой вариант невероятным. Напротив, он становился едва ли не самым правдоподобным.

Дома я снял шинель, повесил ее, не глядя, и прошел в зал. Настя и Александра поднялись навстречу — у обеих на лицах стоял один и тот же вопрос.

— Завтра у меня встреча с государем, — сказал я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Мне нужно поработать. Прошу вас до вечера меня не беспокоить.

Они переглянулись, но спорить не стали. Я дождался, пока дверь за ними закроется, сел за стол, разложил перед собой чистый лист и обмакнул перо.

За мной пришли к десяти часам — немыслимо рано по меркам высшей аристократии. Правда я к этому часу успел и позавтракать, и свою привычную зарядку сделать, и даже немножко заволноваться от предстоящей встречи. И был рад, что мне не пришлось ждать до полудня или дольше — тогда бы мог накрутить себя сильнее прежнего.

Пришли двое в статском, оба подтянутые, с выправкой военных, хотя мундиров на них не было. Старший — сухой, с залысиной и ледяными глазами — коротко поклонился и назвался. Фамилию я не запомнил, да она и не имела сейчас значения для меня.

— Роман Сергеевич, велено сопроводить вас в Зимний дворец.

Я вышел к ним уже одетый. Шинель застегивал долго, нарочно не спеша, чтобы унять дрожь в пальцах. Настя выглянула из дверей, но я едва взглянул на нее и качнул головой: не провожай. Она поняла и отступила вглубь квартиры.

У подъезда ждала карета. Обычная, без гербов, но с кучером в ливрее, по которой опытный глаз сразу опознал бы придворную принадлежность. Я сел, дверца захлопнулась, и мы тронулись.

Ехали молча. Сопровождающие сидели напротив, не глядя на меня, как сидят конвойные при арестанте, который пока еще не арестант. За окном проплывал заснеженный Петербург: фонари еще горели, но уже блекло, уступая серому зимнему свету. На Неве дымились проруби. У дворца, когда мы подъехали, стояли караульные, и вид их привел меня в странное спокойствие. Все. Дальше — только идти до конца.

Меня провели анфиладами, мимо гвардейцев, лакеев и зеркал, в которых я мельком ловил собственное бледное лицо. Потом двери отворились, и я вошел в кабинет.

Император сидел за столом, перед ним лежала раскрытая папка — я сразу узнал ее по кожаным уголкам: мой черновик реформы, тот самый, что я отдал Самарину. Александр Николаевич читал, водя пальцем по строке, и не поднял головы, когда меня ввели. Я остановился на указанном месте и замер.

В стороне, у окна, в кресле сидела Елена Павловна. Лицо ее было непроницаемо, как алебастровая маска. Ни тени вчерашнего бешенства, ни намека на участие — ничего. Она лишь равнодушно скользнула по мне взглядом и отвернулась к окну, будто там есть что-то более интересное, чем в этой комнате. И я понял: она сдержит слово. Свое вчерашнее обещание. Если мой доклад не понравится государю, она не шевельнет и пальцем, чтобы меня защитить.

От этого понимания внутри все сжалось, но вместе с тем стало и легче. Значит, рассчитывать не на кого. Только на себя.

Император дочитал страницу, закрыл папку, откинулся в кресле и наконец поднял на меня глаза. Взгляд у него был тяжелый, изучающий, как у человека, который привык видеть насквозь, но не спешит с выводами.

— Я ознакомился с вашей работой, Роман Сергеевич, — произнес он. — Поговорим о ней. Но прежде… — он помолчал, — я хочу услышать о другом. О ваших отношениях с персами.

Я почувствовал, как в комнате будто понизилась температура. Государь говорил ровно, без угрозы, но именно от этой ровности веяло опасностью.

— Почему вы вообще утаили сей факт? — спросил он.

Я невольно покосился на Елену Павловну. Она сидела все так же прямо, не глядя на меня. Государь перехватил мой взгляд и чуть наклонил голову.

— Отвечайте при ней, — сказал он. — Скрывать вам больше нечего.

Я перевел дыхание. Значит, спросить приватно ни о чем не выйдет. Руки были опущены и свободно свисали вдоль боков, голос, когда я заговорил, тоже не дрогнул.

— Начну с самого начала, ваше императорское величество. Я познакомился с этим персом, когда он искал художника, чтобы написать портрет его жены в каджарском стиле. Сами понимаете, в Персии он официально не в чести, да и у нас мало бы кто решился, чтобы его супругу рисовали с обнаженной грудью. Он просил не разглашать ни его имени, ни цели визита. Но перед своим государем у меня тайн нет, — я позволил себе короткую паузу, — поэтому я расскажу все, как было.