Уже потом выяснилось, что одна из соседок столкнулась с Васькой, когда он домой вернулся, затем она видела, как пьяный лейтенант в землянку спускался. Потом, даже несмотря на артиллерийскую канонаду, она и выстрел расслышала. После того как Советская власть вернулась, соседка донос писать не стала, но в сорок пятом лейтенанта этого дюже активно начали разыскивать. Несколько оперуполномоченных аж из Смоленска приехали и опросили всех местных, кто в этот момент в селе находился. Про этот случай, разумеется, прознали и заставили соседку дать официальные показания.

— А с чего вообще этого лейтенанта так рьяно искать начали? Ведь столько времени прошло — удивился я.

— Да с того, что он оказался сынком какого-то штабного деятеля с генеральскими погонами, аж из Москвы. Высокопоставленный папаша в сорок пятом в фаворе был и после победы волну поднял. И как назло свидетельница нашлась, которая на Ваську указала. Вот мужу и пришлось младшего брата из родного села забирать, сюда привезти и в землянку упрятать.

— Так может, и не стоило Ваську прятать? Мать с сестрой показания бы дали о поведении лейтенанта. Наверняка он и раньше влезал в неприятности по пьяному делу и гражданских людей обвинял в предательстве. Неужели не разобрались бы?

— Поначалу Васька сам рвался так сделать, но нас хороший знакомый из органов предупредил, что папаша-генерал не просто так всех собак на него спустил. А значит, получил бы Васька при любом раскладе по полной. Узнав это, мы и решили Ваську спрятать и больше двух лет его здесь укрывали.

— Получается здесь Василия не искали?

— Почему не искали, ещё как искали. Три раза за полгода в разное время суток из Смоленска как ураган налетали и всё обыскивали. Но, как видишь, ничего не нашли. Я думаю, и дальше всё так продолжалось, если бы высокопоставленного отца этого лейтенанта не привлекли за злоупотребление во время вывоза из Германии ценных трофеев. Только после этого нас в покое постепенно оставили, мы смогли документы Ваське выправить и в Казахскую ССР на поезде отправить. А дальше он уж сам себя нашёл и больше на родину никогда не возвращался.

— Значит, с тех пор больше о Василии не слышали?

— Слышать не слышали, но открытки пустые от Василия раз в два года регулярно приходили. Из них узнали, что он долго трудился в артели, добывающей золото для страны, потом женился, троих детей народил и даже в какие-то начальники во Владивостоке выбился.

— И как вы это всё узнали? Матрёна Ивановна, ты же сама обмолвилась: «открытки пустые».

— Открытки пустые, но партизанские метки с них как настоящее письмо читать можно. Конечно, в расшифровке слов мало получается, но зато всё по делу.

Я не знал бывшего владельца обреза, но по какой-то причине историей Василия проникся и порадовался, что всё для него нормально закончилось. Конечно, молоденького и неопытного лейтенанта жалко, но его никто не заставлял лезть в землянку с автоматом наперевес, с неуёмным желанием найти предателей там, где их нет, и всех тут же покарать.

Протерев обрез ветошью, я оценил специальный ремешок с куском немецкой подтяжки. При помощи этой нехитрой сбруи сильно укороченную винтовку без приклада можно под курткой или пальто незаметно переносить, при этом не прижимая её рукой к телу.

Самодельная мушка позволяла прицелиться, а удобный и надёжный механизм — быстро перезарядить. Решив послушаться Матрёну, я отсыпал себе три десятка патронов и решил при первом удобном случае опробовать огнестрельный агрегат на природе.

Вернув всё на места как было, я, выключив свет в сарае, спрятал обрез в специальное потайное место, проделанное в пассажирском сидении «Нивы». После этого Матрёна отправила меня спать в предбанник, где последние два часа перед работой досыпал друг Санька.

Если бы Давыдов не разбудил меня в три часа дня, то я точно проспал до момента возвращения Саньки с работы. Как выяснилось, Пасечник приехал к дому знахарки прямиком из лесхозовского посёлка.

После того как его допустили в предбанник, чтобы меня растолкать, Матрёна Ивановна приказала Машке нас накормить. Причём, судя по подслушанным мыслям ученицы знахарки, притащившей дымящуюся кастрюлю со щами, ей наказали нас накормить, даже если мы с Иваном будем сопротивляться.

— Как я понимаю, ты нашёл моего очкарика с двустволкой, — догадался я.

— Это было не сложно, — признался Давыдов. — Я ещё вчера, после того как ты уехал, всех лесхозовских охотников и браконьеров в голове перебрал. Поначалу Фрола-Бобыля из списка вычеркнул, но сегодня мне один знакомый сказал, что Фрол был одним из тех, кто детей обнаружил. А потом я вспомнил, как однажды зашёл в фанерный цех по делам и видел там этого самого Фрола в очках.

— Что за Фрол? — насторожился я, ибо к этому моменту уже извлёк из головы Давыдова визуальный портрет подозреваемого. Тут же вспомнил, что видел его в грузовике, и обнаружил, что он действительно похож на ночного ходока по болотам.

— Бобылёв Фрол Фомич. Все местные называют его Фрол-Бобыль. Из коренных лесхозовских. Тридцать пять лет отроду. В армии не служил. Работает в фанерном цеху, на сушке шпона. Не женат, детей нет, родни осталось: мамка — старуха, да брат-близнец Бобылёв Матвей. Правда, брат последние десять лет безвылазно находится в Гидеоновской психушке.

Услышав упоминание вотчины паучихи Аглаи, я осознал, что в такие совпадения не верю. В тот же миг голова закружилась, в глазах резко потемнело, и вокруг побежали калейдоскопом сгустившиеся тени смутных образов.

Провалившись в короткое забытьё, я увидел, как пробираюсь по болоту с ружьём наперевес. При этом мох до такой степени проминался под подошвами сапог, что казалось, будто болото пытается создать подо мной воронку и поглотить. Затем раздался резкий щелчок, и я вырвался из наваждения.

— А за что одного из близнецов в Гидеоновку отправили? — поинтересовался я, едва очухавшись.

— Если честно, близнеца Фрола, Матвея, я в последний раз видел, когда ещё в сельскую школу ходил. Помню, он припадочный был и скуден умом до такой степени, что учить его даже не пытались отдать. После того как Матвею пятнадцать стукнуло, его буйство одолевать начало. В период обострения, бывало, услышит на улице галдящих детей, заорёт благим матом, выскочит из дома, перемахнёт через забор, и давай за ними гоняться. Зенки на выкате, пена изо рта пузырится, как у бешеного пса. Столько лет прошло, а я до сих пор помню его перекошенную рожу — признался пасечник.

— И что, местные позволяли ему так себя вести? — удивился я.

— Конечно нет. Если бы он ребёнка поломал, его бы лесхозовские мужики колами забили. Во время первых приступов едва так и получилось: Матвею рёбра хорошенько сапогами пересчитали. А потом выяснилось, что он для детей не опасен.

— Это как так не опасен?

— Да вот так. Я сам видел, когда в футбол с местными играл. Матвей на поляну с криками выскочил, первого попавшегося зазевавшегося пацана поймал, прижал к забору и начал ему на ухо какую-то сумасшедшую тарабарщину шептать. А через полминуты успокоился и отпустил. Конечно, пацан потом полгода заикался, но на теле только пара мелких синяков осталась.

— С Матвеем всё ясно. А с его близнецом Фролом что не так? Почему в тридцать пять не женат? Не служил в армии, и детей нет?

— Да потому что он женский пол с детства как огня боится. Ты не подумай, на мужиков в бане Фрол точно не засматривается, такое бы местные заметили, но с девчонками ни разу не гулял. В школе еле-еле до шестого класса доучился и сразу на фанерный работать устроился. Когда в армию забирали, не прошёл комиссию по психическому здоровью. Местные говорят — это из-за брата близнеца Фролу белый билет выдали. Сам он вроде как не психованный и тихий, но смотрит на всех исподлобья так, словно кувалдой огреть хочет. Кстати, потом нашей доблестной милиции и врачебной комиссии это не помешало разрешить ему приобрести огнестрельное оружие для охотничьих целей.