Там обнаружился пулемёт Дегтярёва и трёхлинейки, кавалерийского и пехотного образца. Сверху лежал автомат ППШ с подсумками и обрез немецкой винтовки.

— Эхо войны, — констатировал я.

— Это всё, что осталось от арсенала партизанского отряда имени Чапая, в составе которого мой благоверный с немцами воевал. Он надеялся, что больше никогда не понадобится, но на всякий случай всё это хранил и смазывал.

Сложив ценности в пустой снарядный ящик, я взял обрез, и в тот же миг перед глазами прокатился калейдоскоп чёрно-белых образов, будто взятых из старой военной хроники. При этом подушечки пальцев обнаружили на остатках приклада семь зарубок и один косой крестик. Проверив механизм обрезанной винтовки, я остался им вполне доволен.

— Когда на гиблые топи пойдёшь, Васькин обрез с собой возьми, — посоветовала Матрёна, будто прочитав мои мысли.

— Матрёна Ивановна, ты мне уже своё двуствольное ружьё сосватала, — напомнил я.

— Её тоже возьми. И вообще, один ни в коем случае в гиблые топи не суйся. Этот бородатый чёрт там дюже долго живёт. Из-за этого с ним на болоте встретиться опаснее всего.

Я воспринял слова знахарки серьёзно. Тёмный устраивал ловушки на людей долгие годы. Не знаю, зачем он это делал и почему выбрал именно эти несколько мест, но подозреваю, по-другому этот болотный зверь жить не мог.

— Матрёна Ивановна, а что это за зарубки на обрезе? — спросил я, уже примерно понимая, каким будет ответ.

— Зарубки Васька делал каждый раз, когда фрица или предателя-полицая убивал.

— А почему восьмой знак — крестик? — заметил я, при этом чуя, что строе оружие со временем будто пропиталось праведным гневом.

— Как раз из-за этого крестика Васька два года в этой землянке безвылазно просидел.

— Расскажешь?

— А почему бы и не рассказать. Дело прошлых лет, и о нём все местные давно забыли. Как только немцы Смоленскую землю оккупировали, мой муж с младшим братом Васькой в партизаны ушли. Муж за арсенал партизанского отряда отвечал, ну и штатным пулемётчиком был. Васька при нём вторым номером пулемётного расчёта числился. Поначалу только диски для Дегтярёва таскал, но со временем стал членом боевой разведгруппы.

— Это как?

— Да вот так. Ему же в сорок первом только тринадцать исполнилось. А выглядел Васька так и вовсе лет на десять. Немцы, конечно, даже такого пацана поймать и расстрелять могли, но всё же ему полегче было по деревням шастать и разведданные получать, чем взрослому мужику. А для того чтобы Васька ы любой момент смертельно укусить врага мог, муж ему этот обрез справил. Укоротил, но не до конца. Рукоять удобную сделал. На обрубок ствола самодельную мушку поставил и пристрелял, чтобы можно было по фрицам даже с сотни метров без промаха бить.

— Получается, за время оккупации Василий семерых гадов уконтропупил.

— Да, Алёша, каждая зарубка — это один враг на его счету. Но это не считал тех, кто в немецком эшелоне передвигался, который Васька с моим супругом очень удачно под откос пустили. Те, кого они из Дегтярёва под берёзовые кресты укладывали во время боёв с егерями и карателями, тоже здесь не учтены. Васька умён не в меру был, мог сквозь любое оцепление просочиться, и это не раз партизанский отряд спасало от полного истребления. Раненых вытаскивал, а однажды смог целый вагон от железнодорожного состава на ходу отцепить с насильно угоняемыми в фатерлянд молодыми остарбайтерами и их выпустить. И за все эти геройства Ваську не раз к государственным наградам представляли. А парочку он даже получить успел.

— А крестик этот, когда случился? — спросил я, чуя, что за ним прячется нечто перевернувшее жизнь молодого партизана.

— В сентябре сорок третьего это произошло, когда советские войска Смоленскую область от фашистской гадины освобождали. Партизанский отряд имени Чапая тоже в лесу не отсиживался и принял непосредственное участие в кровопролитных боях. Бойцов много потеряли, ранеными и убитыми, но сумели поддержать наступающие штурмовые батальоны на очень опасном направлении. Помогли изнутри эшелонированную линию немецких укреплений взломать и прорвать.

В этот момент рассказа, в свете помаргивающей лампочки, лицо Матрёны озарила улыбка, тут же сменившаяся серьёзным выражением.

— Супруг рассказывал, всё в одночасье нормально стало. Наши солдатики и танки вот они, на запад дальше пошли фашистов гнать. Немцев, кроме взятых в плен, в округе никого не осталось. Сиди, отдыхай, раны перевязывай да сухпай трофейный подъедай. А Васька возьми и втихаря смотайся с места временного расположения отряда через лес прямиком в родное село. Пацану к тому времени пятнадцать исполнилось. Мамку с сестрой захотел повидать и узнать, живы ли они после прошедших боёв.

— И как там дома у Васьки, все живы? — не выдержав, спросил я.

— Васька пробежал по лесам больше десяти вёрст и в село зашёл как раз в тот момент, когда немцев уже выбили и наши штурмовые роты с танками дальше пошли. Родных нашёл в целости, недалеко от разорённого, пробитого насквозь снарядом дома, в землянке, вырытой в дальнем конце большого огорода. Мать с сестрой ещё в сорок первом фрицы из большого дома прикладами выгнали, а внутри устроили свою комендатуру.

— А они почему вслед за роднёй в партизаны не ушли?

— Да они бы с удовольствием ушли, но командир партизанского отряда сказал, что им будет полезнее остаться в селе. Ну ты, Лёша, сам понимаешь, живя в землянке возле комендатуры населённого пункта, стоящего рядом с железнодорожной станцией, можно много сведений узнать. Мать стирала немчуре портки, а сестра в комендатуре убиралась. А по ночам в лес периодически ходила и в особом месте донесения для партизан оставляла. Несколько раз чуть не попалась патрулям, а когда у немецких солдат повальный кишечный грипп в комендатуре начался, офицер их чуть не расстрелял у стены собственного сарая. Чудом в живых остались.

Матрёна тяжко вздохнула.

— Мамка с сестрой выжили, Ваську встретили. А тот их голодных начал трофейной немецкой тушёнкой с галетами угощать. Посидели, поплакали, поговорили, потом смертельно уставшего Ваську спать на верхнюю полку деревянных нар уложили. А когда ночное время настало, поднимающийся из трубы буржуйки дымок советский офицер заметил и в землянку спустился.

Тот лейтенант был, явно не из штурмового батальона. Форма и портупея новенькие, фуража, погоны нового образца со звёздами, галифе отутюженное, сапоги яловые начищенные, наград нет, зато в руках ППШ, ствол которого он сходу на обитателей землянки начал направлять.

Это потом мы узнали, что на железной станции штаб наступающих Советских войск расположился, а этот необстрелянный лейтенант во взводе охранения штаба числился. Никто так и не сказал, зачем он на несколько километров от штаба отдалился и зачем по очищенному от немчуры селу шатался, но то, что от него алкоголем за версту разило, обитатели землянки сразу учуяли.

Наши встретили советского офицера приветливо. Хотели усадить, травяным чаем напоить, расспросить, а он как увидел на столе пустую жестянку от немецкой тушёнки, так сразу обозлился и стал в грубой форме угрожать, что всех немецких подстилок и предателей сейчас прямо здесь расстреляет.

Может, и обошлось всё, но он сдуру возьми и затвором ППШ клацни. А как только он патрон в патронник дослал, Васька ему с верхних нар пулю из обреза прямо в лоб прописал. Потом он говорил, что партизанская чуйка сработала и он спросонья так среагировал, но сделанного уже не вернуть.

— Так вот за что Василия органы искали.

— Да, но неприятности не сразу начались. Мёртвого лейтенанта они втроём из землянки вытащили и из села на деревянной тачке вывезли. Похоронили в одиночном окопе вместе с документами, и только вот этот «ППШ-41» да пистолет «ТТ» с кобурой Васька в лесу отдельно прикопал. Вроде никто не видел, война дальше ушла, всё успокоилось. Мать с сестрой в селе остались, дом восстанавливать, а Ваську вместе с моим мужем и партизанским отрядом дальше перекинули Белоруссию и Украину освобождать. Там они попали в состав партизанской армии батьки Ковпака. Плохие новости пришли, когда наши вернулись на Смоленщину уже после полной победы над фашистской гнидой.