Три дочери. Дедушка! Дедушка! Что с вами, дедушка?

Дед. Это я не о вас говорю, мои девочки, не о вас. Я хорошо знаю, что вы сказали бы мне правду, если бы их не было тут! Вы это увидите, мои девочки, увидите! Разве я не слышу, как вы все втроем рыдаете?

Дядя. Нет, я ухожу отсюда.

Отец. Разве на самом деле моя жена так больна.

Дед. Ни к чему более обманывать меня, теперь уж слишком поздно, и я знаю истину лучше вас!..

Дядя. Да ведь мы же, наконец, не слепы, мы-то!

Отец. Хотите войти в комнату вашей дочери? Здесь какое-то недоразумение и ошибка, с которыми нужно покончить. Хотите?

Дед. Нет, нет, не сейчас…

Дядя. Ну, видите, какой вы нерассудительный.

Дед. Что это опять за шум?

Старшая дочь. Это с лампой делается что-то странное.

Дед. Мне кажется, что она слишком надоедает нам сегодня…

Старшая дочь. Тут виноват ветер, который ее…

Дядя. Никакого ветра здесь нет, окна закрыты.

Старшая дочь. Мне кажется, что она сейчас потухнет.

Отец. Выгорело все масло.

Старшая дочь. Она совсем гаснет.

Отец. Не оставаться же нам так, в потемках.

Дядя. А отчего бы и нет? Я уже привык.

Отец. У жены в комнате есть огонь.

Дядя. Мы возьмем его, когда придет доктор.

Отец. А и правда, здесь видно довольно хорошо, свет проходит с улицы.

Дед. Разве на улице светло?

Отец. Светлее, чем здесь.

Дядя. Я так люблю поболтать в темноте.

Отец. Я тоже.

Молчание.

Дед. Мне кажется, часы слишком стучат!

Старшая дочь. Это оттого, что мы все замолчали.

Дед. Зачем же вы молчите?

Дядя. А о чем нам говорить?

Дед. Что, в комнате очень темно?

Дядя. Да, не совсем светло.

Молчание.

Дед. Я что-то чувствую себя нехорошо, Урсула; отвори немного окно.

Отец. Сейчас она откроет. Мне тоже, я чувствую, нужно подышать свежим воздухом.

Дочь открывает окно.

Дядя. Мне положительно кажется, что мы слишком долго сидели взаперти.

Дед. Ну что, Урсула? Окно открыто?

Старшая дочь. Да, дедушка, я его совсем раскрыла.

Дед. Трудно подумать, что оно было раскрыто; снаружи не слышно никакого шума.

Старшая дочь. Да, дедушка, ни малейшего шума.

Отец. Странная тишина.

Старшая дочь. Можно услышать, как муха пролетит.

Дядя. Вот отчего я не люблю деревни.

Дед. Мне хотелось бы услышать хоть какой-нибудь шум… Который час, Урсула?

Старшая дочь. Скоро полночь, дедушка.

В это время дядя начинает ходить взад-вперед по комнате.

Дед. Кто это там ходит вокруг нас?

Дядя. Это я, я, не бойтесь. Я чувствую потребность немного походить.

Молчание.

Но сейчас я сяду; я совсем не вижу, где хожу.

Молчание.

Дед. Мне хотелось бы быть где-нибудь в ином месте!

Старшая дочь. Куда бы вам хотелось, дедушка?

Дед. Не знаю куда – в другую комнату – все равно куда, все равно!

Отец. Куда же нам пойти?

Дядя. Нет, уже теперь поздно перебираться в другое место.

Молчание. Все неподвижно сидят вокруг стола.

Дед. Что это я слышу, Урсула?

Старшая дочь. Ничего, дедушка, это листья осыпаются на террасу – да, так и есть.

Дед. Поди-ка, Урсула, закрой окно.

Старшая дочь. Сейчас, дедушка. (Она возвращается и садится на прежнее место.)

Дед. Мне холодно.

Молчание. Сестры целуются.

Что это я опять слышу?

Отец. Это сестры целуются между собой.

Дядя. Они, мне кажется, что-то бледны сегодня.

Молчание.

Дед. Урсула, я снова что-то слышу.

Старшая дочь. Да ничего же, дедушка, это я сделала руками.

Молчание.

Дед. Что это такое, что я слышу, Урсула?

Старшая дочь. Не знаю, дедушка… Может быть, это сестры… Они немного дрожат.

Дед. Мне тоже страшно, мои девочки.

В эту минуту лунный свет падает на окна и понемногу наполняет комнату слабым, причудливым мерцанием. Бьет полночь, и при последнем ударе слышится какой-то глухой шум, точно кто поспешно поднимается со своего места.

(Вздрагивая от ужаса.) Кто это встал?

Дядя. Никто не вставал!

Отец. Я не вставал!

Три дочери. Я тоже! Я тоже! Я тоже!

Дед. Кто-то встал из-за стола!

Дядя. Зажгите огонь!

Из комнаты ребенка, справа, доносится в это время крик испуга. Этот крик становится все громче, и все яснее слышится в нем ужас.

Отец. Слушайте! Это ребенок!

Дядя. Он никогда не плакал!

Отец. Пойдем посмотрим!

Дядя. Огня! Огня!

В этот момент слышится глухая торопливая болтовня в соседней комнате слева. Потом снова все утихает. Все прислушиваются в некоем ужасе до тех пор, пока дверь из этой комнаты тихо отворяется и пропускает в зал свет, а на пороге показывается Сестра милосердия в своем черном одеянии и наклоняется вперед, крестясь, в знак смерти жены. Все ее понимают и, после минуты нерешительности и ужаса, безмолвно идут в комнату покойницы, причем дядя останавливается в дверях и учтиво пропускает мимо себя трех девушек. Слепой, оставшись один в комнате, встает и в беспокойстве старается ощупью выбраться из-за стола.

Дед. Куда вы? Куда вы? Они оставили меня одного!

{Слепцы[3]]

{Les aveugles]

Священник.

Три слепорожденных.

Слепой старик.

Пятый слепой.

Шестой слепой.

Три слепые молящиеся старухи.

Слепая старуха.

Молодая слепая.

Сумасшедшая (слепая).

Под небом, усеянным звездами, расстилается старый северный лес, кажущийся бесконечным. Посреди него в глубоком мраке сидит, закутавшись в широкий черный плащ, старик-священник. Туловищем и головой, неподвижными, как смерть, старец слегка опрокинулся назад, прислонившись к пустому стволу громадного дуба. Лицо его страшно бледно, полуоткрытые губы посинели. Немые и безжизненные глаза уже более не глядят на природу и носят на себе отпечаток частых и давних страданий и слез. Белые, как лунь, волосы падают редкими прямыми прядями на лицо, освещенное и усталое более, чем все окружающее его в тишине мрачного леса. Худые, окоченелые руки скрещены на коленях. Направо от него сидят шесть слепых стариков, кто на камне, кто на пне, а кто и на сухих листьях. Налево, напротив него, сидят, отделенные лишь обложками скалы и вырванным с корнем деревом, столько же слепых женщин. Три из них молятся, причитая тихими голосами. Четвертая очень стара. Пятая, в состоянии немого помешательства, держит на коленях спящего ребенка. У шестой, еще удивительно молодой, волосы обвивают весь стан и падают до земли. Женщины, как и старики, одеты в темные, одинаковые по цвету, широкие платья. Большинство, упираясь локтями на колени и поддерживая руками головы, сидят в ожидании чего-то; и кажется, что все они отвыкли от бесполезных движений и больше не прислушиваются к глухому и мятежному шуму острова. Большие печальные деревья: тис, плакучие ивы и кипарисы – покрывают их своей тенью. Невдалеке от священника цветет во мраке ночи группа длинных, болезненных златоцветников. Темнота стоит необычайная, несмотря на то что светит луна, которая изредка кое-где старается рассеять мрак листвы.

Первый слепорожденный. Что же, он еще не вернулся?

Второй слепорожденный. Вы меня разбудили!

Первый слепорожденный. Я тоже спал.

Третий слепорожденный. И я спал.

Первый слепорожденный. Он еще не идет?

Второй слепорожденный. Я ничего не слышу.

Третий слепорожденный. Пора бы возвратиться в богадельню.

Первый слепорожденный. Надо бы узнать, где мы.

Второй слепорожденный. После его ухода стало холодно.

Первый слепорожденный. Необходимо узнать, куда мы попали!

Слепой старик. Знает ли кто-нибудь из вас, где мы?

Слепая старуха. Мы шли очень долго и, вероятно, очень отдалились от богадельни.