Я этого не думаю. На пути достижения красоты он встретит трудности, которых ни один поэт до сих пор не встречал, но это ему все же удастся, хоть бы только завтра. Даже сегодня, в этот, кажется мне, самый опасный момент альтернативы, одному или двум поэтам удалось выйти из мира всем очевидной действительности, не возвращаясь в мир прежних химер, потому что высшая поэзия прежде всего царство неожиданного, и из самых общих правил внезапно возникают сбивающие с толку исключения, как осколки звезд, мелькающие на небе, где люди не ожидали никакого света. Появляется, например, «Власть тьмы» Толстого, как плавучий островок, скользящий по течению обыкновенной низшей жизни, как островок великолепного ужаса, весь окровавленный испарениями ада, но в то же время окруженный громадным огнем, белым, чистым и чудодейственным, который вырывается из простой души Акима. Или «Призраки» Ибсена, где разряжается в мещанской обстановке, ослепив и ослепляя, угнетая, доводя всех до безумия, одна из самых ужасных тайн человеческой судьбы. Сколько бы мы ни сторонились страха перед непонятным, в этих двух драмах действуют высшие силы, давление которых на жизнь мы чувствуем в поэме Толстого. И в поэме Ибсена чувствуется влияние лишь недавно провиденного и ужасающего закона справедливости и несправедливости – закона наследственности, может быть, спорного, но столь мало известного и в то же время столь правдоподобного, что все, что в нем есть сомнительного, не замечается из-за громадной, таящейся в нем угрозы.

В прежние времена самоуверенному гению, а порой и простому и честному таланту легко удавалось создать перед нами в театре тот глубокий задний план, ту облачную даль вершин, те бесконечные токи, которые, не имея ни названия, ни формы, дают нам возможность делиться в разговоре нашими образами и кажутся необходимым условием для того, чтобы поток драматического действия наполнял берега, достигая своего идеального уровня. В современном же театре почти всегда отсутствует этот третий персонаж, загадочный, незримый, но вездесущий, которого справедливо было бы назвать верховным действующим лицом и который, быть может, есть не что иное, как бессознательная, но мощная, сросшаяся с убеждением идея, которую поэт создает себе о вселенной и которая дает произведению более важное значение, нечто неведомое, что продолжает в нем жить по смерти всего остального и позволяет к нему вечно возвращаться, делая его красоту неистощимой. Но должно сознаться, что всего этого недостает и в нашей современной жизни. Вернется ли оно? Родится ли оно от нового, опытного представления о справедливости или о безразличии природы, от одного из тех огромных всеобщих законов материи и духа, которые мы только что начинаем провидеть? Во всяком случае, сохраним место для этой тайны. Согласимся, если нужно, чтобы ничто не занимало этого места все время, покуда эта тайна будет выясняться из мрака, но не посадим вместо нее призраков. Наше ожидание и ее постоянно незанятое место в жизни сами по себе более значительны, нежели все то, что мы могли бы посадить на ее трон, охраняемый нашим терпением. <…>

{Вторжение СМЕРТИ[2]]

{L’intruse]

Дед (слепой).

Отец.

Дядя.

Три дочери.

Сестра милосердия.

Служанка.

Действие происходит в наше время.

Довольно мрачный зал в старинном замке. Направо дверь, налево – другая; в углу маленькая потайная дверка. В глубине окна с разноцветными, главным образом зелеными стеклами и стеклянная дверь, ведущая на террасу. В углу стоят большие фламандские часы. Горит лампа.

Три дочери. Дедушка, сядьте сюда, к лампе.

Дед. Мне кажется, здесь мало света.

Отец. Что, останемся мы в комнате или выйдем на террасу?

Дядя. Не лучше ли остаться здесь? Всю неделю шел дождь, и ночи теперь сырые и холодные.

Старшая дочь. А небо – звездное…

Дядя. Ну, это ничего не значит.

Дед. Да, лучше остаться здесь. Мало ли что может случиться.

Отец. Теперь нечего особенно беспокоиться. Опасность миновала: ее спасут.

Дед. А мне кажется, ей не совсем-то хорошо…

Отец. Почему вы так думаете?

Дед. Слышал я ее голос.

Отец. Но если врачи уверяют, что мы можем быть спокойны…

Дядя. Вы знаете, ваш тесть любит-таки пугать нас по-пустому.

Дед. Я же ничего не вижу.

Дядя. Ну так вам нужно положиться на нас, раз вы не видите. У нее сегодня к вечеру был совсем хороший вид. Сейчас она крепко спит, и мы не станем из-за пустяков портить себе первый хороший вечер, выдавшийся нам наконец. Мне кажется, что мы вправе отдохнуть и даже посмеяться немного, отложивши в сторону, хоть на этот вечер, всякие опасения.

Отец. А правда, я еще в первый раз после этих ужасных родов чувствую, что я дома, посреди своих.

Дядя. Лишь только болезнь заберется в дом, как уже кажется, что в семье есть кто-то посторонний.

Отец. И в то же время становится ясно, что ни на кого, кроме своей семьи, нельзя полагаться.

Дядя. Да, вы правы.

Дед. Почему мне не дали сегодня повидаться с моей бедной дочерью?

Дядя. Вы отлично знаете, что доктор запретил это.

Дед. Я не знаю, что уже мне и подумать.

Дядя. Напрасно вы тревожитесь.

Дед (указывая на дверь слева). Она не может нас услыхать?

Отец. Мы не громко говорим, и дверь такая толстая, что едва ли нас слышно; к тому же с ней сестра милосердия, которая предостерегла бы нас, если бы мы слишком шумели.

Дед (указывая на дверь справа). А он нас не услышит?

Отец. Нет, нет.

Дед. Он спит?

Отец. Наверное, да.

Дед. Нужно было бы взглянуть.

Дядя. Малютка меня более беспокоит, чем ваша жена. Вот уж несколько недель, как он родился, а все еще почти не шевелится и до сих пор ни разу не крикнул, – совсем точно восковой.

Дед. По-моему, он будет глух, да, пожалуй, и нем. Вот к чему приводят браки между близкими родственниками.

Неодобрительное молчание.

Отец. Я не могу простить ему тех страданий, которые он причинил своей матери.

Дядя. Нужно быть рассудительным; разве тут виноват бедный ребенок? Он совсем один в этой комнате?

Отец. Да, доктор не хотел, чтобы он оставался в одной комнате с матерью.

Дядя. Но кормилица с ним?

Отец. Нет, она пошла на минутку отдохнуть; ей досталось-таки за эти дни. Урсула, взгляни, спит ли он.

Старшая дочь. Сейчас, папа.

Все три сестры встают и, взявшись за руки, входят в комнату направо.

Отец. В котором часу придет наша сестра?

Дядя. Я думаю, около девяти.

Отец. Но ведь уже девять. Мне хотелось бы, чтобы она пришла сегодня вечером; жена сильно желает ее видеть.

Дядя. Наверное, придет. Что, она в первый раз будет здесь?

Отец. Да, она еще никогда не бывала у нас.

Дядя. Ей очень трудно бывает выбраться из монастыря.

Отец. Она придет одна?

Дядя. Я думаю, что одна из монахинь будет провожать ее. Они не могут выходить одни.

Отец. Но ведь она настоятельница.

Дядя. Устав для всех один.

Дед. Ну, вы успокоились теперь?

Дядя. Чего же нам беспокоиться? Не стоит больше говорить об этом. Опасности нет совсем.

Дед. Ваша сестра старше вас?

Дядя. Да, она у нас самая старшая.

Дед. Не знаю, что со мной; но я неспокоен. Мне хотелось, чтобы ваша сестра была здесь.

Дядя. Она обещала прийти и придет.

Дед. Ах, поскорей бы прошел этот вечер!

Три дочери возвращаются.

Отец. Он спит?

Старшая дочь. Да, папа; очень крепко.

Дядя. Что мы будем делать, пока поджидаем тут?

Дед. Поджидаем? Кого?

Дядя. Да нашу сестру.

Отец. Урсула, никто не идет? Ты не видишь?