— Поехали!

Он быстро открывает мне дверь, обходит машину и, прежде чем сесть, вскидывает руку, показывая, что сейчас уедет.

Вжавшись в кресло, прикусываю нижнюю губу и смотрю в боковое зеркало, пока Жанибек заводит мотор и давит на газ. Чёрный седан Миллера тут же, без паузы, едет за нами. Свет фар в отражении слепит, нервы натягиваются, как струна, и я на ней — такой тонкой и хрупкой — балансирую, словно канатоходец в шаге от падения.

Тело бьёт неприятная, липкая дрожь, как при лихорадке. Смотрю в лобовое стекло, закрываю глаза и стараюсь дышать ровно, в попытке унять беснующееся сердце.

— Устала? — спокойно спрашивает Жанибек минут через пять.

— Да, последние дни на работе сложные.

— Из-за захвата заложников?

— Во многом да.

— Есть что-то ещё?

Поворачиваю голову и вопросительно смотрю на него. Он внимательно следит за дорогой: брови сведены к переносице, руки крепко держат руль. В салоне повисла недосказанность. В последние недели в моей жизни появились эти грёбаные полутона, которые раскачивают меня, как шумные волны. Так — в основном с Миллером, но теперь и с Жаном. Потому что я чувствую: он хочет о чём-то спросить, но не всё ещё думает, стоит ли.

— Нет, — произношу твёрдо.

— Это хорошо. Плохо, когда завал на работе смешивается с личными проблемами.

— Жанибек, — нахмурившись, вновь гляжу на него, — ты хочешь у меня что-то спросить?

Он немного молчит, но потом сдаётся и вздыхает.

— Хотел, да, — соглашается, когда мы останавливаемся на светофоре. — Сегодня я отправил тебе цветы.

— Да, очень красивые, шикарные, спасибо тебе, — нервно тараторю.

— Но я не отправлял тебе кофе.

Смотрю на него в полном недоумении. Мозг отказывается складывать этот пазл — от дикой усталости, — но потом происходит резкий щелчок.

Взгляды, мимика, жесты, когда он увидел меня с цветами. Потом вызвал к себе, подошёл ближе.

Артур.

Это он. Конечно, он. И как я раньше не додумалась. Он не любил дарить цветы — дарил что-то полезное. Чёртов рациональный Козерог.

Жар стыда накатывает волной, заставляя щёки адски пылать. Мне вдруг становится невыносимо неловко перед Жанибеком, хотя я не сделала ничего плохого и предосудительного.

— Я… я не знаю, что сказать, — выдавливаю я. Голос звучит потерянно и глупо.

Жанибек не отвечает. Он плавно перестраивается и паркуется в ближайшем свободном кармане вдоль бордюра.

Двигатель глохнет. Внезапная тишина оглушает. Я напрягаюсь, чувствуя, как воздух в салоне начинает трещать от напряжения.

Жанибек наконец поворачивается ко мне. Его лицо в свете уличного фонаря кажется другим — линии жёстче, тени глубже.

— У тебя кто-то есть, Мара? — спрашивает он тихо, но чётко. — Ты с кем-то параллельно встречаешься?

— Что? Нет, нет, — качаю головой слишком быстро, слишком нервно. — У меня даже на нормальные свидания с тобой времени нет из-за работы.

— Тогда я ничего не понимаю.

Я вижу, как он меняется на глазах. Та мягкость и спокойная уверенность, что меня так подкупали, отступают. Сейчас он напряжён, непривычно зол, но всё ещё пытается держать баланс. Он взрослый мужчина, которому кажется, что его обвели вокруг пальца. И ему это не нравится.

Я молчу.

Что я могу сказать?

Оправдываться за то, что мой бывший муж прислал мне кофе? Звучит как бред сумасшедшего или как жалкая отмазка.

— Ты мне нравишься, Мара. Очень, — говорит он, и в его голосе нет прежней теплоты. Только констатация факта и накопившееся раздражение. — Я не разбрасываюсь словами и поступками просто так. Но я тоже не мальчик. Я жду взаимности. Жду от тебя хоть какой-то встречной ласки, реакции — но не вижу этого.

Он прав. На все сто. Я сидела рядом с ним, как красивая холодная кукла, убеждая себя, что именно так и выглядят идеальные отношения. А внутри была пустота и шум собственных серых мыслей.

— И когда ты написала сегодня «Спасибо за кофе», я напрягся сразу. Подумал, что ты ещё с кем-то переписываешься и дуришь нас обоих.

— Хорошего ты обо мне мнения, — горько усмехаюсь я. Но в этой усмешке почему-то нет обиды.

— А что мне ещё думать? Я повторяю: я не мальчик, Мара.

— Я вижу.

Он делает глубокий вдох, будто собираясь с силами для последнего броска.

— Я спрошу один раз и больше не буду к этому возвращаться. Ты хочешь продолжать наши отношения? Ты хоть что-то чувствуешь ко мне?

Вот она — точка невозврата, после которой ничего не будет как прежде. Жанибек заслуживает правды, даже если она его ранит. Тяжело снова не оправдать чьи-то ожидания. Грусть накрывает меня тяжёлым, холодным покрывалом. Я поджимаю нижнюю губу, чувствую, как она дрожит, и медленно, с трудом, мотаю головой.

— Прости. Нет. Прости меня. Ты очень хороший. И у тебя есть право всё это спрашивать. Но… я не та, кто тебе нужен.

Он опускает голову и ухмыляется.

— А я думал — та. Я почти в тебя влюбился.

Слёзы уже подступают к горлу, но я заставляю уголки губ дрогнуть усталой, печальной улыбкой.

— Хорошо, что только почти.

— И кто тебе тогда нужен? — его вопрос звучит не как вызов, а скорее как последняя попытка понять эту абсурдную загадку, которой я для него стала.

Я замираю. Деревья на улице уныло качаются, первые жёлтые листья срываются с клёнов и летят по воздуху. Из уголка глаза предательски по щеке катится горячая слеза.

— Я не знаю, — говорю тихо, глядя в темноту за окном. — Я правда думала, что хорошо изучила себя за последние годы и разложила по полочкам. Но я… как любой живой человек… не знаю. Прости меня. За то, что потратила твоё время. За то, что заставила поверить в то, чего нет.

Он кладёт руку на руль, отворачивается от меня и смотрит в окно. Он даёт понять, что разговор окончен. Вот такой разбег — от шикарного букета утром до болезненного финала вечером.

Я открываю дверь. Холодный ветер стремительно врывается внутрь, хлещет по лицу.

— Мара, подожди…

Его голос ударяет в спину, но я останавливаюсь и не оборачиваюсь.

Я просто убегаю… трусливо или нет — убегаю. От него, от себя, от внезапной неразберихи в личной жизни.

Ветер не только гонит листья по земле, но и забирается под блузку, развевает волосы. Слёзы текут по щекам, и я даже не пытаюсь их смахнуть. Ноги сами несут меня по знакомым тротуарам — мимо светящихся окон, мимо чужих жизней.

Жанибек, к счастью, не бежит за мной и не пытается вернуть. Он слишком горд и слишком умён для этого. И я благодарна ему за порядочность.

Я наконец останавливаюсь и задыхаюсь: воздуха в лёгких катастрофически не хватает. В голове крутится одна и та же карусель из мыслей: запуталась. Запуталась ещё больше. Сердце снова не слышит разум. Разум, который кричит: «Не делай этого! Не наступай на те же грабли! Не сбивайся с ритма только потому, что он снова рядом!»

Отдышавшись, вытираю слёзы и отвожу волосы от лица.

В сумке звонит телефон. Я вытаскиваю его из кармашка и смотрю на дисплей.

Артур.

Что тебе надо? Зачем ты звонишь, если знаешь, что я уехала с другим?

Проклятое, бестолковое сердце, которое молчало рядом с хорошим человеком, сейчас бьётся так сильно, что будто пробивает грудную клетку насквозь. Я злюсь. Страшно злюсь — на него, на себя, на то, что снова вхожу в эту проклятую реку.

Принимаю вызов и, опустив все любезности, говорю:

— Что тебе надо, Миллер? Рабочий день закончился.

Я не умру без твоей любви Но только что-то болит в груди Наверно сердце моё Не хочет тебя терять

Челси, "Я не умру без твоей любви"

Артур

Сидя в салоне, сжимаю одной рукой руль, а другой — холодный корпус телефона. Вспоминаю, как, потеряв самообладание, бил по клаксону, как идиот. А она стояла там, с ним, и потом скрылась в его машине, не оглянувшись.

Автомобиль я припарковал у какого-то ресторанчика — просто потому, что это было единственное свободное место. Мотор заглушён, но в голове — вой сирен. Мимо проносятся огни, свет фар выхватывает пыль на лобовом, чужие лица за стёклами. Я не вижу их, потому что думаю о ней.