— Ты видишь, какой дождь? — Он указывает на водяную пелену, за которой едва видны огни машин. — И уже вечер. Будешь ждать тут полчаса. Или платить втридорога.

Я прикусываю губу, смотрю на него. Он выдерживает мой взгляд, даже не моргнув.

— Стой здесь, — говорит он уже тверже. — Я подгоню машину.

И, не дожидаясь ответа, спускается по мокрым ступеням. Его темная фигура быстро растворяется в серой мгле.

— Я еще не согласилась! — кричу ему вдогонку.

Но мой крик тонет в оглушительном шуме ливня. Он его не слышит. Или делает вид, что не слышит.

За окошком краснеют рябины, Дождь в окошко стучит без конца. Ах, как жаль, что иные обиды Забывать не умеют сердца!

"Август" в исполнении Валерия Сюткина

Артур

Всё тело напряжено, как тетива. Я подъезжаю к освещенному крыльцу, и она, увидев машину, срывается с места. Не ждет, пока я открою дверь. Резко дергает ручку, запрыгивает на пассажирское сиденье и швыряет на колени промокшую сумку, которой прикрывала голову.

Мара все-таки промокла. Капли сверкают в ее темных волосах. В горле комом встает раздражение, смешанное с щемящим беспокойством за нее.

— Надо было меня подождать, — говорю я строго. — В машине зонт есть.

Она даже не смотрит на меня, стряхивает капли с рукава джинсовки.

— Артур, давай сразу на берегу скажу: мне не нужны твои ухаживания и забота.

Слова режут по живому. Стискиваю зубы так, что челюсть сводит. Руки сжимают руль до белых костяшек.

— Однако эту заботу ты принимаешь от других мужчин, — вырывается само по себе.

Она поворачивает ко мне голову.

— С другими мужчинами у меня нет общей плохой истории.

Резко торможу на красный свет и тоже смотрю на нее. Ее лицо освещено неоновым светом рекламы, который выделяет резкие тени под глазами от усталости, от напряжения.

— Всё было настолько плохо? Мне кажется, у нас было много хорошего.

— Ты меня решил подвезти, чтобы поговорить о прошлом? Мы уже вчера всё выяснили.

— Но ты же не будешь отрицать, что между нами всё было не так уж плохо, — настаиваю я, чувствуя, как почва уходит из-под ног. Как будто пытаюсь ухватиться за соломинку — за те смутные, размытые воспоминания о тепле, которого, кажется, и не было вовсе.

Она шумно, показательно вздыхает и отбрасывает назад волосы.

— Артур, по чесноку. Ты девять лет обо мне не вспоминал. Не искал встреч. Вычеркнул меня из жизни. Тебе было всё равно, как я живу, как у меня дела, с кем я живу и с кем сплю.

Последнее слово, сказанное слишком резко, с разбега врезается в солнечное сплетение. Больше, чем я мог себе представить. Глухая, тупая волна боли, а за ней — черная злость. Отчасти на себя. Потому что она права. Я вычеркнул. Я построил стены. Я решил, что развод будет лучшим решением для нас обоих.

Но это ложь. Я вспоминал. Видел ее репортажи во время Кантара — бледную, с горящими глазами, в жилете с надписью «Пресса». В те минуты я переживал за нее на фоне того хаоса, который творился в городе. Хотел написать, но так и не смог. Я трус, да. Я включил заднюю. Но я всегда желал ей только одного — счастья.

А потом вернулся сюда. И столкновение с ней выбило все опоры. Ее холодный отпор, внешние и внутренние изменения притягивают к ней магнитом. Так не бывает. Это противоречит любой логике, любым законам физики. Система дала сбой. Мое выстроенное, каменное спокойствие полетело к чертям. Меня штормит, когда она рядом. И это бесит больше всего.

— Знаешь, — хрипотца сдает меня с потрохами, — мне, оказывается, не всё равно, с кем ты спишь.

Она резко бросает на меня взгляд — не испуганный, а сердитый, обжигающий.

— Высади меня на остановке. Я доеду на автобусе.

— Нет, — отрезаю я и даю на газ. Машина рывком трогается с места.

Мара замолкает на секунду, оценивая обстановку. Потом выдавливает сквозь зубы:

— Я не буду с тобой спорить только потому, что не хочу, чтобы ты нас угробил. И будет лучше, если мы просто помолчим.

Оставшийся путь проходим в гробовой тишине. Отвернувшись к окну, она смотрит на мелькающие огни. Я слежу за дорогой, но всё мое существо сосредоточено на ее дыхании, на едва уловимом движении плеча, на том, как она иногда сжимает и разжимает пальцы.

Наконец я заезжаю во двор и останавливаюсь напротив ее подъезда. Выключаю двигатель. Тишина теперь абсолютная: дождь закончился, ветер стих, на улице ни души.

Повернувшись к ней, понимаю, что уснула. Сейчас она выглядит беззащитной и невероятно уставшей. В салоне тепло, ее, наверное, разморило после стрессового дня.

Смотрю на нее. И вдруг накрывает волной такого острого, такого запретного желания, что пульс учащается, сердце барабанит в груди, и пальцы дрожат от желания прикоснуться к ней.

Черная прядь упала ей на лицо. Я не выдерживаю, отстегиваю ремень и наклоняюсь. Подняв руку, кончиками пальцев аккуратно, чтобы не разбудить, отвожу локон за ухо. Кожа под подушечками теплая, нежная, как шелк. Вспоминаю всё сразу, будто это было вчера. Ее в моих руках вспоминаю, ночные объятия, когда она мерзла и грелась под одеялом и рядом со мной. И знакомый электрический разряд проходит по телу.

Мара вздрагивает, открывает глаза и непонимающе смотрит на меня пару секунд. Потом в них вспыхивает удивление и настороженность.

Я не отвожу руку. Мы так близко. Я вижу каждую ресницу, родинку у виска и маленький шрам на переносице — расковыряла болячку, когда в детстве болела ветрянкой. Я знаю ее всю, я помню ее. И в голове только одна, навязчивая, безумная мысль: как хочется ее снова поцеловать. Сейчас. Сразу. Забыть всё плохое.

— Убери руки, Миллер, — тихо и холодно требует она.

Выдыхаю. Поднимаю ладони в знак капитуляции, медленно отодвигаюсь и сажусь на свое место, выпрямив спину.

Она отводит взгляд, собирается с мыслями.

— Спасибо, что подвез. Завтра Айдар будет на выпуске, он дал мне выходной в счет того, что был на больничном, — сообщает отстраненно, а между строк я читаю: «Как хорошо, что завтра я тебя не увижу».

— Когда ты уходишь в отпуск? — спрашиваю, потому что не могу заставить себя просто замолчать и отпустить ее.

— В сентябре.

— У тебя в сентябре день рождения. Не смотри так, я помню, что он 6 сентября.

— Да. Я привыкла работать всё лето, а в сентябре уезжать куда-нибудь.

— Куда собираешься?

— В Непал.

Я не могу сдержать короткую, удивленную усмешку.

— Что? — она настораживается.

— Интересный выбор, — говорю я.

— Самое главное, что это мой выбор, — парирует она. — Еще раз спасибо. Прощай.

Она хватает сумку, тянется к ручке. Я автоматически делаю то же самое — хочу проводить ее до подъезда.

— Не надо. Не выходи. Я не хочу, чтобы ты меня провожал.

Это уже слишком. Злость, сдерживаемая весь вечер, закипает в глубине. Я стискиваю зубы так, что боль отдается в висках. Но сдерживаюсь. Просто киваю, откидываясь на спинку сиденья.

Хорошо. Как скажешь.

Она выскальзывает наружу, захлопывает дверь. И я смотрю, как она, ссутулившись от холода, обняв себя за плечи, бежит по мокрому асфальту к подъезду.

Тест на самого внимательного читателя? В этой главе зашифрован спойлер. Кто догадается, тот просто молодец!

Голуби прячутся, В небо не хочется. В списке не значится, И значит не молится. Ты разбегаешься Над моей пропастью. После раскаешься, И крыльями в лопасти.

Земфира, "Не отпускай"

Мара

Свет, просачивающийся сквозь плотные шторы, не режет глаза, а мягко размывает очертания комнаты. Я лежу, уставившись в потолок.

Сегодня внеплановый выходной. Никуда не надо бежать, никого не надо координировать, контролировать, проверять тексты и сидеть до победного. Последние недели я работала не по своему графику и, как обычно, с девяти утра до десяти вечера. Такая работа действительно хороша для незамужних и бездетных. Никуда не надо бежать, торопиться домой, брать больничные, когда дети болеют, и испытывать постоянное чувство вины, будто ты упускаешь что-то важное. Я люблю свою работу, я готова быть на посту, как только меня позовут, но сейчас я просто наслаждаюсь тишиной.