— Пятнадцать, — с торжеством в голосе произнес Рычагов. — Их в воздушном бою попробуй возьми, а тут — одним махом! Ух, орлы!

— Пятнадцать. Дальше идут повреждённые, их я считать не буду, потому что не знаю, насколько. Три транспортника в дальнем конце — сгорели. Ангар — вот, крыши нет. Что было внутри, отсюда не видно, и я не берусь гадать.

Он положил карандаш и посмотрел на снимки ещё раз.

— Значит, так, — сказал он. — Пятнадцать бомбардировщиков, транспортников и Хенкелей подтверждаю. Всё остальное — в графу «предположительно», и в Москву я советую отправить именно эти цифры, а не те, которые сейчас разносят по аэродрому.

По аэродрому к тому часу гуляла цифра «сорок».

Смушкевич взял верхний отпечаток, посмотрел на него против света и передал мне. Две косые линейки, крыло к крылу, всё на виду.

— Месяц назад у нас в Сото стояло точно так же, — напомнил я.

— Стояло, — подтвердил Рычагов. — Теперь такого никогда не будет!

В тот же день пришли СБ: их разгрузили в Картахене, собрали и перегнали двумя партиями, и садились они при полном зрительном зале, потому что смотреть сбежался весь аэродром. Порадоваться толком не успели. К вечеру мятежники вышли к Каса-де-Кампо и Университетскому городку, марокканцы форсировали Мансанарес, бой пошёл в городской черте — за корпуса факультетов, за парк, за мост, — и с крыш центра было видно, как горят деревни на западе, где к городу подходили колонны генерала Мола.

Берзин приехал в Сото поздно вечером, без предупреждения, серый от бессонницы. Плаща он не снял и садиться не стал.

— Леонид Ильич, оружие у вас есть?

— Есть.

— Возьмите. И поедемте.

— Куда?

— В Мадрид. Сегодня ночью я беру одну квартиру. — Он посмотрел на часы. — И мне нужно, чтобы вы посмотрели на неё своими глазами, потому что докладу моего ведомства в Москве поверят вполовину, а вашему-целиком.

Ехали с синими фарами, сорок километров в час, в темноте, которая на подъезде к городу становилась не чернее, а рыжее — от зарева на западе. Документы проверили дважды, оба раза разные комитеты, оба раза — толком не глядя.

— Вы встречались с Орловым, — по дороге заговорил Берзин.

— Встречался.

— Он показывал вам список?

— Да.

— Так вот, я всю неделю потратил на то, чтобы её опровергнуть. — Он говорил, глядя вперёд, на дорогу. — Не смог. Хуже того: нашёл своё. Двадцать шестое октября, Аликанте. Разгрузка судна под французским флагом, груз по документам — сельскохозяйственный инвентарь. Двенадцать ящиков ушли не на склад, а на грузовик анархистского комитета обороны. Мои люди этот грузовик вели. Он приехал не в комитет.

— А куда?

— Туда, куда мы едем. Внизу редакция, над ней три этажа жилых квартир. Ящики оттуда расходились три ночи подряд, мелкими партиями. Кто такие «свои», которые их раздают, я выясняю восьмые сутки.

— И что у вас складывается?

— Скверно складывается, Леонид Ильич. Сначала выступают анархисты — под своими лозунгами, за свои обиды, которых у них накопилось предостаточно. Патрули, склады, телефонная станция, комитеты. Правительство бросает на них то, что снято с фронта. А когда город стоит на ушах и фронт держать некому, приходят те, у кого готова программа и готовы люди. И берут власть под лозунгом наведения порядка.

— Это ваш вывод или чей-то?

— Мой, и не только. — Лица его в темноте я не видел, слышал только напряженный голос. — И который совпал с орловским до запятой, чего я ему, разумеется, никогда не скажу.

Машину оставили за углом, на Аточе, в трёх кварталах от Пуэрта-дель-Соль. У входа в метро вповалку спали люди, подстелив пальто, и от решётки тянуло тем же тёплым, что и в кафе на Глориета-де-Бильбао. Дальше пошли пешком.

Артиллерия за Мансанаресом била глухо, ровно, без пауз, и на этот звук в городе уже никто не поднимал головы.

Людей у Берзина было десять: двое своих, в штатском, и восемь штурмовых гвардейцев в синих комбинезонах, с карабинами, под командой лейтенанта лет двадцати пяти. Двоих лейтенант сразу увёл во двор, к чёрному ходу. Улица оказалась короткой и узкой, дом — третьим от угла. Внизу и правда была редакция: витрина заклеена крест-накрест бумажными полосами, за стеклом стопки не распроданных номеров и вывеска какого-то еженедельника, каких в Мадриде пруд пруди.

Подъездная дверь была не заперта. Внутри — кафель, в Испании его любят, чугунные перила, шахта лифта без кабины и запах жареного оливкового масла. Первым, прикрывая стекло ладонью, шёл человек Берзина — испанец с фонарём, за ним — люди с маузерами и кольтами. Шли молча, на лестнице было слышно только, как под ботинками похрустывает натасканная с улицы известковая пыль.

Второй этаж, дверь налево.

Постучали, и испанец сказал в дверь про светомаскировку — на третьем этаже, мол, окно светит на всю улицу. За дверью помолчали. Потом щёлкнул замок, и дальше всё заняло секунд десять: дверь придержали ботинком, гвардейцы вошли, и в квартире стало тесно и очень тихо.

Трое сидели в первой комнате за столом, при кофейнике. Ещё двое поднялись снизу через полчаса, постучали условно и были взяты в подъезде.

В комнате с окном во двор не было ни кроватей, ни шкафа. Там стояли четыре сосновых ящика, из них два вскрытых, и на боку у каждого шёл французский трафарет про сельскохозяйственный инвентарь. Внутри была солома, а в соломе, уложенные в два слоя, лежали ручные гранаты немецкого производства — с деревянными ручками и одинаковым клеймом на колпачке.

Берзин взял одну, повернул, посмотрел на донце и положил обратно.

— Одна серия, — сказал он. — Все до единой. Ящиков было двенадцать, Леонид Ильич. Четыре здесь.

На столе в третьей комнате лежали бумаги, и лейтенант зажёг наконец лампу, потому что читать при фонаре стало невозможно. Списки адресов по районам — Куатро-Каминос, Тетуан, Вальекас, — против каждого адреса фамилия и цифра. Расписание смен караула на телефонной станции на Гран-Виа, на водокачке и на двух мостах, переписанное аккуратным писарским почерком. Отдельный листок с двумя десятками пар слов: пароль — отзыв.

Берзин перебирал их долго, лист за листом, и под конец сложил стопку и придавил ладонью.

— Ни одной даты, — сказал он. — Ни одного числа, кроме часов смены.

— Значит, сроков у нас нет?

— Сроки мы узнаем не здесь. Это конспиративная квартира. Передаточное звено, а не штаб. — Он собрал бумаги. — Но теперь я хотя бы знаю, что искать и у кого спрашивать.

Задержанных вывели в прихожую и поставили лицом к стене. У троих из пяти нашлись партийные билеты, но не те, которых я ждал после разговора в «Комерсиале». Анархисты. Рядовые, с окраины. Самому младшему было лет двадцать, и он трижды повторил одно и то же, а на четвёртый раз разозлился, что за ним не записывают: оружие им дали свои, дали для обороны, потому что, когда фашисты войдут в город, их район никто защищать не станет.

Он не врал. Он этим гордился.

Только вот нам-то хорошо было известно абверовско-троцкисткое происхождение этих ящиков. Предположение, что анархистов используют втемную более умные участники процесса, подтверждалось.

Ящики выносили под утро, по одному чертыхаясь на узкой лестнице. Мы стояли на тротуаре у подъезда, и на западе ровно, без пауз всё била и била артиллерия.

— Ян Карлович, — сказал я. — У нас под Мадридом стоят посты, телефоны, круглосуточные посты. Одиннадцать минут — и мы знаем, что идут самолёты, и успеваем поднять машины. Одиннадцать минут. А про то, что складывают в трёх кварталах от Пуэрта-дель-Соль, мы узнаём на восьмые сутки. И то потому, что кто-то догадался проследить за грузовиком.

— Просто вам, с самолетами. Самолёт летит по прямой, — иронично улыбнувшись, отвечал Берзин. — И у него нет «крыши» в виде партийного билета.

Мимо пронесли последний ящик. Где-то за Мансанаресом ударило крепче, и стёкла в витрине редакции отозвались.

— Ян Карлович, — сказал я. — А как вы полагаете, Троцкий в курсе?