— Иван Матвеевич, — спросил я его, — вас не смущает, что вы всю жизнь возили мешки почты, а теперь придётся кого-то бомбить?

Прокофьев подумал.

— Смущает. Вдруг не попаду!

— Ну, бомбы-то штурман за вас сбросит.

— Так-то оно так, но… Штурман сбросит лишь там, куда я подлечу!

Штурманом-бомбардиром пошёл Гриша Лапин, двадцатитрёхлетний, скорый на язык, из бомбардировочной школы: учили на Р-5, обещали СБ. Вторым пилотом — Сергей Дьяков, молчаливый и мрачный, единственный в экипаже, кто до этого стрелял по живым людям.

А радистом Смушкевич взял немца. Отто Лемке был натуральный, прирожденный немец из Гамбурга, бежавший в СССР в 23-м. Теперь он сидел в углу мастерской у снятой с борта рации. Перед ним лежала школьная тетрадь, исписанная столбиком до середины: позывные, частоты, часы. Дописав строчку, он поднял голову.

— Товарищ Лемке, вам объяснили задачу?

— Да.

Он говорил по-русски медленно, с длинными паузами — не подбирая слова, а просто так разговаривал.

— Вы понимаете, что придётся отвечать на запросы по-немецки? И что отвечать надо будет так, чтобы вам поверили?

— Я родился в Гамбурге, — сказал он. — Мне поверят.

— И вы понимаете, куда мы летим?

Поняв, что я имею в виду, он многозначительно посмотрел на меня.

— На аэродром, где стоят самолёты, которые бомбят этот город. — Пауза. — Я знаю, кто в них сидит. Половина — итальянцы. Половина — немцы, с которыми я, может быть, в двадцать третьем году стоял в одном оцеплении. С разных сторон.

Больше я его ни о чём не спрашивал.

За окном мастерской весь день погромыхивало на западе. К вечеру канонада подошла еще ближе: от ударов подрагивало стекло в раме и позвякивал ключ, брошенный на верстаке. Вслух этого никто не отметил. Но когда стемнело, переноски зажигали уже с оглядкой на дверь, а мой испанец между делом спросил, далеко ли отсюда до Валенсийской дороги.

Утром меня позвали к телефону.

— Леонид Ильич? — голос Берзина в трубке звучал глухо и с провалами, линия из Мадрида работала отвратительно. — Помните ваш вопрос про автоматическое оружие?

— Конечно, помню.

— Нашёл вам человека. Он может привезти то, что вы просили, и, кажется, кое-что сверх того. Завтра, в полдень. Кафе «Комерсиаль» на Глориета-де-Бильбао, знаете?

— Найду.

— У него будет «Юманите». — Берзин помолчал. — И вот что, Леонид Ильич. Не удивляйтесь тому, кто придёт.

— А кто придёт?

В трубке щёлкнуло, и линия умерла.

Мадрид за неделю стал другим городом.

На Гран-Виа — её успели переименовать в проспект России — вдоль тротуаров стояли грузовики с мебелью. На мешках сидели женщины, замотанные в одеяла. Очередь у мясной лавки на углу тянулась метров на семьдесят и не двигалась вовсе: лавка была закрыта, но никто не расходился.

В окнах первых этажей стояли мешки с песком, на стенах поверх довоенных афиш висели плакаты — крупные буквы, кулак, «¡NO PASARÁN!», — а из-под них лезли обрывки предыдущих: реклама лимонада, гастроли какого-то тенора.

Кафе «Комерсиаль» стояло на углу, четырьмя витринами на площадь, и было полно народу. Мрамор, зеркала до потолка, гвалт в четыре языка. Из метро под площадью поддувало тёплым воздухом.

Человек с «Юманите» сидел у второй колонны, спиной к простенку, лицом к дверям.

Лет сорока, плотный, темноволосый, в сером костюме без единой лишней складки. Газету он не читал. Пил кофе и смотрел в зал так, как смотрят на витрину: не выбирая, а запоминая всё сразу.

— Присаживайтесь, — сказал он по-русски, когда я подошёл. — Александр Михайлович. Орлов.

Я сел спиной к залу, о чём тут же пожалел, и заказал кофе.

— Ян Карлович передал вашу просьбу, — перешел к делу Орлов. — Пистолеты-пулемёты, немецкой системы, тридцать штук, желательно вчера.

— Сорок было бы лучше.

— Тридцать. Больше одной партией не выйдет, а двумя — это уже не покупка, а поставка, о ней узнают. — Он отодвинул чашку. — Есть «Бергманы» бельгийской выделки, поставка через Марсель. Дорого и медленно, зато чисто. А есть вариант быстрее.

— Слушаю.

— «Астра». Здешняя, из Герники. Внешне — тот же «маузер», деревянная кобура-приклад, только огонь автоматический, магазин на двадцать. Кучность так себе, зато автомат, он в Испании прямо сейчас, и взять можно хоть на будущей неделе.

— Позвольте всё-таки узнать, — сказал Орлов, — зачем армейскому комиссару полицейское оружие?

— А почему вы считаете, что полицейское — это плохо?

— Я так не считаю. Просто спросил!

— Тогда отвечу. Винтовка хороша, пока боец стоит в цепи и бьёт за четыреста метров. А этого не будет. Половина той войны, которая нас ждёт, пойдёт на двадцати шагах.

Орлов поставил чашку.

— Какая война?

Приехали. Вот я болтун.

— Большая. Та, к которой немцы готовятся всерьёз и в которую нас втянут следом. Или вы полагаете, здесь всё и кончится?

Он задумался.

— Двадцать шагов, — это уличные бои и окопная свалка.

— Точно. Там винтовка — бесполезная палка.

— А гранаты?

— Граната не заменит скорострельного пистолета-пулемета. Вы ее еще докиньте, куда надо! Нет. Нужна короткая машинка, которая за две секунды выплюнет магазин. И не только тем, кто идёт впереди: танкисту с винтовкой в башне делать нечего, лётчику за линией фронта — тоже. Всем, кому винтовка мешает, а без оружия нельзя.

— И полиции.

— И полиции. Внутренняя охрана — не второсортное дело, Александр Михайлович. Вы лучше меня знаете, что фронт можно удержать…и всё равно проиграть.

Орлов вдруг пристально посмотрел на меня.

— Знаю, — сказал он. — Как раз об этом и хотел поговорить.

Он заказал ещё кофе, дождался, пока официант отойдёт, и заговорил тише — не шёпотом, а просто опустив голос до уровня общего гула.

— В Мадриде сейчас две войны, товарищ Брежнев. Одна на западе, за Каса-де-Кампо, про неё пишут в газетах. Вторая — здесь. Контрразведки у правительства нет вообще.

— Неужели? — поразился я.

Орлов картинно развел руками.

— Есть Управление безопасности, где половина служила еще при монархии. С таким контингентом, сами понимаете, много не навоюешь. Плюс ещеанархистские комитеты, что сами арестовывают, судят и расстреливают, главным образом по классовому признаку, да еще штук пять разведок союзников, включая нашу. Документы проверяют на въезде трижды, а на выезде ни разу.

— И что из этого следует?

— Что в Мадриде можно делать всё что угодно, если у тебя есть бумажка от любого комитета. — Он помолчал. — А теперь то, ради чего я согласился на встречу. По поводу вас из Москвы пришла директива: содействовать в полном объёме. Иначе я бы с вами о погоде разговаривал. У нас накопилось очень много материала на ПОУМ.

Тут я хмыкнул. Дело в том, что я эту песню знал наизусть, от первой ноты до последней. Троцкистская агентура, связь с гестапо, симпатические чернила, признания… И на выходе — ничего.

— Вам смешно, — осуждающе заметил Орлов.

— Просто я слышал такие доклады про очень многих. И всякий раз выходило: чем меньше у партии людей, тем плотнее у неё связь с иностранной разведкой.

Орлов молча вытащил из внутреннего кармана сложенный вчетверо лист и положил передо мной, придержав ладонью.

— Читайте здесь. Отдать это я вам не смогу.

Не донос и не рапорт — ведомость. Сухая, в четыре колонки, на машинке с западающей «е».

Первые строки я прочёл из вежливости. Перпиньян, потом Барселона, гостиницы, тот же коммивояжёр гамбургской фирмы и тот же человек из ПОУМ. Ну… мало ли с кем пьют кофе. И тут сбоку, мелко: за два года у фирмы в Испании ни одной сделки. Подшипники, которых никто не покупает. Немецкие подшипники, что характерно.

Третью строку я перечитал дважды.

Восьмое октября, Порт-Боу. Девять ящиков прошли через границу по документам профсоюза, надпись «типографское оборудование». Один уронили при погрузке — в них оказались чешские пистолеты и патроны. Отправитель — контора в Роттердаме, за которой стоит человек из ведомства адмирала Канариса.