— Мировая революция, а пятно на брюках всё равно приходится сдавать в чистку.

— На подобных вещах разведка часто и держится, — заметил Москвин. — Люди могут уничтожить письмо о заговоре, но забывают выбросить квитанцию из гостиницы или старую записную книжку. А там такого можно накопать!

Для работы с бумагами привели сотрудников Коминтерна. Много документов тут было на французском и немецком, так что требовались люди, умеющие читать на иностранных языках. На каждое появлявшееся имя советского военного или служащего тут же заводили карточку, куда заносили все данные о нем. По настоянию Москвина начали с трёх человек, чья связь с заграничным аппаратом Троцкого была подтверждена другими источниками ещё до получения архива.

Первый случай дал результат довольно быстро. Настоящая фамилия в бумагах не встречалась, зато обнаружился устойчивый псевдоним, который повторился в адресной книжке секретаря, затем в расходной записи, а позже — в письме посредника. Только сопоставив эти документы с данными о зарубежной поездке нужного человека, удалось установить, кто именно скрывался под условным именем.

Постепенно стала вскрываться сеть информаторов Троцкого. К концу дня на стене появилась таблица с именами. Одной из первых разоблачили жену Пятакова, Людмила Федоровна. Человек, считавшийся старым оппозиционером, давно отошедшим от активной борьбы, действительно поддерживал связь с Троцким через свою супругу.

Киров, получив сводку, распорядился открыть отдельную разработку.

Пока из мы перетяхивали похищенный Орловым архив Троцкого, из Праги пришла полная папка Бенеша.

Агранов принёс её Сталину через два дня после заседания Политбюро, вместе с конвертами фотокопий и переводами. Нас тут же собрали снова. Ворошилов, не дожидаясь доклада, сразу потребовал германские оригиналы.

— Настоящие?

— Часть уже проверили, — ответил Агранов. — Бланки соответствуют известным германским учреждениям, подписи совпадают с образцами, регистрационные номера тоже не вызывают подозрений.

Мы принялись изучат документы.

Первые страницы выглядели очень незатейливо и буднично. Это были старые документы советско-германского военного сотрудничества, отчёты о встречах, характеристики наших командиров, переписка тех лет, когда рейхсвер и Красная армия официально работали друг с другом. Тухачевского немцы знали давно, Путну тоже; Уборевич и Якир встречались с германскими офицерами и во время делегаций и на манёврах.

Дальше шли более свежие агентурные сообщения. В одном советский командир раздражался из-за политического контроля, в другом кто-то ругал методы НКВД, ещё где-то германский офицер рассуждал, как может измениться внешняя политика СССР, если позиции Сталина ослабнут.

Ничего из этого нельзя было игнорировать, но и заговором оно само по себе не являлось.

А вот в аналитической записке все это трактовалось как подготовка смены руководства.

Я вернулся на несколько страниц назад.

— Где первичный документ, который соединяет эти сведения именно таким образом?

Агранов раздражённо качнул головой.

— Вы опять хотите устав подпольной организации?

— Прока тут никакой подпольной организацией и не пахнет.

— Вот сообщение о недовольстве политическим аппаратом!

— Вижу.

— Вот контакты Тухачевского с германскими генералами.

— Официальные контакты времён сотрудничества рейхсвера с РККА.

— Вот обсуждение возможной смены курса в Советском Союзе.

— Германскими офицерами, а не Тухачевским.

Агранов положил ладонь на папку.

— Если каждое обстоятельство рассматривать отдельно, никакой заговор вообще невозможно раскрыть. Один человек встречается с иностранцем, другой передаёт сведения, третий говорит о смене власти, четвёртый связан с оппозицией. Задача следствия как раз и состоит в том, чтобы понять, есть между этими фактами связь или нет.

Сталин посмотрел на меня.

— Ну? — спросил он. — Что вы прэдлагаете практически?

— Усилить наблюдение за всеми названными людьми, проверить поездки, переписку, контакты с уже арестованными и зарубежные связи. Но арестовывать высшее командование по этой папке нельзя. Пока нельзя.

Ворошилов сразу поддержал:

— Следите сколько хотите. Но если сейчас начать выдёргивать командующих по одному подозрению, мы собственными руками обезглавим армию.

— А если они действительно готовят выступление? — спросил Агранов. — Тогда однажды может оказаться, что следили слишком долго.

— Поэтому по каждому новому прямому доказательству докладывать немедленно, — сказал Киров. — Но арест высшего комсостава только через комиссию.

Сталин ещё раз пролистал папку и закрыл её.

— Так и сделаем. Работайте. Только под видом осторожности дело не замораживать.

Разговор закончился без победителей. Агранову позволили продолжать разработку, но не дали свободы арестов; мы, в свою очередь, не получили никаких оснований объявить дело фальшивкой.

Когда мы вышли из кабинета, Серго догнал меня у поворота коридора.

— Ну что теперь скажешь? Опять липа?

— Не знаю. Надо проверять! Возможно, это правда. А может быть, очень хорошая фальшивка.

Серго помолчал.

— Хорошо хоть теперь ты не рассказываешь, что все вокруг дураки.

— Я и раньше не рассказывал.

— Рассказывал. Просто другими словами.

Пока в ЦК происходили эти драматические события, работа над архиво мТроцкогошла своим чередом. На следующий день Москвин встретил меня у двери архивной комнаты и, пропустив внутрь, сразу повёл к столу.

— Тухачевского нашли.

Я машинально ускорил шаг.

— Что именно?

— Несколько упоминаний. Только они совсем не похожи на то, что утверждает Агранов.

Вскоре бумаги были передо мною. Первой лежала парижская записка, составленная человеком, вращавшимся среди русской эмиграции. В белых военных кругах обсуждали, кто способен возглавить Россию в случае падения большевистского руководства. Среди фамилий встречался Тухачевский, которому приписывали едва ли не древнюю польскую родословную, вспоминали дворянское происхождение и на этом основании делали вывод, что настоящим большевиком маршал быть не может.

Дойдя до особенно цветистого рассуждения о «польской крови», я хмыкнул.

— Эти ему скоро герб нарисуют.

— Уже нарисовали, — ответил Москвин. — Красивый, «Погоня». Но для нас важнее не родословная, а отношение эмигрантской среды к нему. Они действительно рассматривали Тухачевского как возможную фигуру после Сталина.

Во втором документе из текста следовало, что некоторые польские круги тоже интересовались маршалом, пытаясь через посредников понять его политические взгляды и отношение к Варшаве. Никакой установленной связи с Тухачевским там не было; напротив, обсуждалось, как такой подход можно было бы найти. Судя по всему, среди знакомых маршала имелся какой-то польский агент, но сам Тухачевский сведений полякам не поставлял.

— Значит, поляки пытались его прощупать.

— Нам известно только, что они собирались это сделать. До самого маршала могли вообще не дойти.

Третья бумага оказалась гораздо интереснее.

Один из секретарей Троцкого пересказывал разговор, в котором снова возникла фамилия Тухачевского. Эмигрантские посредники представляли его потенциальным противовесом Сталину, однако сам Троцкий к таким надеждам относился настороженно. Он сомневался в политической надёжности маршала, считал неясным, насколько тот вообще остаётся «красным», и тем более не был уверен, что в случае кризиса Тухачевский поддержит именно троцкистскую группу.

Прочитав запись второй раз, я обратил внимание на формулировки.

— Они обсуждают, как к нему подойти. Значит, у них не было контактов!

— Похоже на то.

— Уверены, что речь именно о Михаиле Николаевиче?

— В первой записи стоит сокращение, но в соседней тот же разговор пересказан с полной фамилией. Даты совпадают.