— Вот первый допрос, — сообщил он вечером двадцать четвертого. — Пятаков говорит о безымянном аэродроме возле Осло. Вот второй: появляется аэродром «Кьеллер.» А вот оперативная записка, составленная за двое суток до второго допроса…

Он протянул мне бумагу. На полях синим карандашом стояло: «Разработать на допросе». Подпись Агранова была размашистой и совершенно разборчивой.

— Здесь не написано «бить», — заметил Евдокимов. — И название он сам, возможно, не придумывал. Но направление дал. Начальник бригады понял, что версия одобрена, следователь обеспечил результат.

В медицинской стопке лежали два заключения. При поступлении Пятаков был признан практически здоровым: старый шрам, близорукость, ничего больше. Теперь врач описывал кровоподтеки на спине и бедрах, ушиб кисти, гематомы. Давность совпадала с днями, когда в показаниях появилась эта странная поездка к Троцкому.

Вскоре пришли данные от Судоплатова. Берлинская командировка Пятакова подтверждалась до мелочей: счета гостиницы, встречи в торгпредстве, переговоры с германскими промышленниками — все имело дату и подпись. Только таинственный Штирнер не оставил ничего.

— Работники представительства такой фамилии не знают, — доложил Павел. — В документах до ареста Бухарцева она не встречается.

— А что-то известно про перелеты из Берлина в Норвегию в этот период?

— Таких данных нет. Но есть другая неприятность.

Он подвинул донесение своего берлинского источника.

Я быстро пробежал бумагу глазами. Как сообщали оперативные источники из Евромы, сбор материалов о наших военных продолжался. Кто-то упорно разыскивал письма, служебные характеристики, протоколы встреч времен сотрудничества рейхсвера с РККА. Особенно много копали вокруг Тухачевского, Уборевича, Якира и Путны.

— Кто это? Немцы?

— Нет, Леонид Ильич. Британцы. И еще кое-что: есть сведения, что какой-то представитель НКВД ездил в Прагу, — добавил Судоплатов. — В этот раз встретился там с сотрудником немецкой военной разведки. Имя пока устанавливаем.

— Хорошо. Ступайте. Продолжайте поиски — напутствовал его я.

Судоплатов ушел, а я остался, размышляя о том, как же нужны сейчас данные секретной дипломатической переписки. Когда же в ЦИАМ получат хоть какой-то результат?

В ЦИАМ меня вызвали вечером 1-го марта, когда в Свердловском зале ещё продолжалось заседание. Записку принёс сотрудник спецотдела и передал прямо в руки: «Получена новая партия. Начальник радиослужбы просит вашего присутствия».

Отпросившись у Кирова, я добрался до лаборатории около одиннадцати. У дверей стояли двое бойцов, в коридоре на скамье теснились три опечатанных ящика. Рядом, положив на колени регистрационный журнал, сидел тот самый сухой седой начальник радиослужбы, с которым я разговаривал перед пленумом.

— Почему здесь? — спросил я. — Могли передать утром.

— Утром будет поздно.

Он раскрыл журнал на заложенной странице. За последние сутки британская станция в Лондоне шесть раз выходила на Прагу, причём два сеанса состоялись вне расписания. Ответы пражского передатчика шли короткими сериями — подтверждал приём и почти сразу запрашивал продолжение.

— Раньше такое бывало?

— Бывали всплески. Но посмотрите сюда.

В графе служебных признаков дважды повторялась одна и та же комбинация.

— Наш оператор сперва решил, что ошибся при записи. Сверили контрольную ленту второго поста — там то же самое. Лондон передал две длинные шифровки с одинаковым индикатором ключа. Одну вчера, вторую сегодня.

— Это важно?

— Не мне решать. Поэтому и привёз.

Рассматривая документы, я невольно усмехнулся. Вот она, работа разведки! Не человек в смокинге, который крадёт папку из посольского сейфа, а двое радистов, сутками слушающие треск эфира и записывающие группы, смысла которых не понимают. Пропусти один сеанс, неверно поставь цифру — и никакая самая умная машина потом не поможет.

В лаборатории уже шла работа: гудели лампы, щёлкали реле, вращались бобины шоринофона, применявшиеся как долговременная память. Векслер сидел перед коммутационной доской, Ланге просматривал принесённые бланки, а Гаврилов спорил со Стечкиным из-за очереди заданий. Мотористы требовали вернуть установку к расчётам Климова в шесть утра. Криптографы просили хотя бы до восьми.

— До шести, — решил я. — Дневную работу не срывать.

— За семь часов мы весь массив не прогоним, — возразил Векслер.

Начальник радиослужбы молча подал ему журнал.

Ланге прочёл отметки, быстро просмотрел обе шифровки и вернулся к служебным группам.

— Весь массив не нужен. Эти две — в первую очередь.

— Почему?

— Один индикатор. Возможно, использовали одну страницу шифровальной таблицы.

— Повторили гамму? — уточнил Векслер.

— Возможно. Сначала посчитаем, потом будем радоваться.

Они заговорили на своём языке. Британцы сначала заменяли слова и части слов кодовыми числами, а поверх накладывали новые цифровые ряды. Если два разных текста зашифровать одной и той же гаммой, сами сообщения прочесть всё ещё нельзя, зато при их сопоставлении секретный ряд взаимно уничтожался. Оставалось две неизвестные фразы, связанные между собой. Немного — но уже не бесконечность.

Ланге разметил на полях участки для сравнения. Векслер вместе с Гавриловым переставил перемычки на коммутационной доске, приказав реле не искать буквальных совпадений, а вычитать одну последовательность из другой по модулю десяти. ЭВМ не знала ни английского языка, ни дипломатии, ни даже того, что перед ней шифр. Она честно выполняла заданную людьми арифметику и печатала на ленте столбцы разностей.

К часу ночи первая лента легла на стол. Ланге провёл по ней линейкой, отметил несколько мест и попросил повторить расчёт. Второй прогон дал то же самое.

— Ошибки ввода нет, — сообщил Векслер.

— Теперь можно начинать, — ответил криптограф.

Я, уже клевавший носом, тут же проснулся. Начинать после двух часов работы — занятие, особенно любимое наукой и разведкой.

Ланге выписал на доске вероятные служебные обороты британского Форин офиса. Дата, обращение к посланнику, ссылка на предыдущую телеграмму, требование подтвердить получение. Подставляя одну предполагаемую кодовую группу, он тут же получал соответствующий участок второго текста. Если там выходила бессмыслица, вариант перечёркивали. Векслер считал следующие комбинации, отдавал их машине, Гаврилов запускал короткий прогон.

Около трёх часов появился первый английский предлог. Потом — слово, похожее на «президент». Ещё через сорок минут Ланге молча написал рядом фамилию: «Бенеш».

— Уверены? — спросил я.

— Пока на семь групп из девяти. Нужна соседняя фраза.

В соседней фразе не хватало половины кодовых значений. Пришлось поднять старые британские сообщения, уже читанные другими службами, и искать устойчивые формулы.

К половине пятого на доске стояли три коротких отрывка с провалами вместо нераскрытых групп:

«…сведения, полученные из германских военных кругов…»

«…президент Бенеш сочтёт необходимым предупредить восточного союзника…»

«…пражское правительство должно самостоятельно определить форму передачи…»

— Это точный текст? — спросил я.

— Первый фрагмент — почти наверняка. Во втором фамилия и слово «союзник» надёжны, направление мы восстановили по контексту. В третьем может быть не «самостоятельно», а «по собственному усмотрению». Смысл одинаковый, текст пока нет.

— А остальное?

— Не успели. Но зато теперь у нас есть несколько кодовых групп и часть гаммы. Можно расширять участки в обе стороны. Можно надеяться, что остальной код мы тоже разберем. Но, товарищ Брежнев, не за полтора часа.

— Сделайте дословную запись того, в чём уверены, — распорядился я. — Все предположения отдельно. Никаких выводов о смысле переписки.

Ланге взглянул на доску.

— Выводов пока и нет.

Он был прав. Все, что можно было понять — у англичан какие-то дела с Бенешем. Лондон мог помогать чехословакам, предостерегать их, пересказывать слухи или отговаривать от вмешательства. Даже «германские военные круги» могли означать что угодно — от Абвера до старого генерала, обиженного на Гитлера. Надо было копать дальше, но без пяти шесть Стечкин остановил прогон. Инженеры вернули коммутацию к моторной задаче, Векслер собрал листы в опечатанный пакет, а начальник радиослужбы унёс журналы.