– На это ты способна и без магии, – отвечает она с улыбкой на губах.

 И это почти извинение. И Моргана это понимает.

– Может, помочь тебе переодеться во что-то более удобное? – спрашивает она. – Пока я все еще могу это сделать?

 Гвен закусывает губу, а потом кивает.

– Если ты не против.

 Моргана машет рукой в сторону платья Гвен, и оно превращается в простую хлопковую тунику и кожаные леггинсы. Гвен делает глубокий вдох, наслаждаясь свободой от косточек и перевязей корсета.

– Так-то лучше, – произносит она, а потом замолкает, обдумывая свои следующие слова.

 Я вижу, как она борется сама с собой, но наконец выдыхает:

– Спасибо.

 В прошлой жизни Моргана наслаждалась бы благодарностью от Гвен, может, даже немного помучила бы ее этим. Но сейчас она просто кивает.

– Мои соболезнования, – говорит она.

 Это извинение, но не за то, что она сделала, а за то, к чему это привело. Большего от нее ждать не стоит. И Гвен это тоже понимает.

– Мой отец был плохим человеком, – вздыхает она. – Да и королем тоже, хоть и любим всем двором, который не сдерживал. Я отправилась на Авалон, когда была еще совсем юной: для меня он был сияющим примером, богом, неспособным на ошибки. А потом я вернулась, и мне было сложно принять, сложно снова увидеть его детскими глазами. Но мне почти удалось: я привыкла, еще до того, как здесь появились вы. Потому я и хотела, чтобы вы оставались в Камелоте… чтобы не увидели меня такой.

– Никто из нас не смотрит на тебя свысока из-за твоего происхождения, – говорит Артур. – Пусть ты изменилась, Гвен, но ты – все еще ты. В глубине души.

 Она качает головой.

– Нет. Дело не в этом. Не только в этом. Я думала, что вы возненавидите меня за действия моего отца. И за то, что я его не остановила.

 Гвен поворачивается к Моргане – ее печальные глаза блестят в свете огня, полные непролитых слез. Она не станет плакать даже теперь, в кругу друзей.

– Он был моим отцом, и я любила его, и потому не могу тебя простить, – выдавливает она. – Но я уверена: когда богиня смерти придет собирать долги, она не станет винить тебя за его убийство.

 Ночь становится все темнее, костер догорает, и разговоры наши обретают привычный ритм. Мы говорим об Альбионе и Нимуэ, о других фейри, о Камелоте и о том, чего стоит ждать Гвен. Эта ночь непохожа на те ночи, которые мы проводили на берегах Авалона, смеясь и болтая. Иногда мы тянем слова. Иногда сквозь зубы проскальзывает гнев. На нами висит тень прошлой ночи.

 «Хотел бы я все исправить», – сказал Ланселот.

 Но иные вещи невозможно исправить, нельзя склеить. Иногда остается только искать красоту в сломанном. Как сложить осколки, чтобы из них получилось нечто новое.

 Мы уезжаем на рассвете, но нам все равно приходится провести ночь у шалотской границы, в лесу. Никому это не по нраву, но выбора у нас нет. Пока остальные обустраивают лагерь, пальцы Морганы дрожат, словно собираются пустить в ход магию: она хочет помочь, и я беру ее за руку, чтобы остановить.

 Гвен стоит по другую от нее сторону – и тоже ничего не может сделать. С палатками она бы вряд ли сумела помочь, но огонь – живой, и у нее получилось бы его призвать. Гвен охотится куда лучше, чем все рыцари, которых отправили в лес. Она бы убила оленя куда более гуманно. И нам это известно – Артуру и Ланселоту тоже. Но мы молчим. Слухи о том, что проделанное Морганой представление было всего лишь иллюзией, уже поползли среди людей – благодаря Гавейну. На самом деле меня совсем не удивляет, с какой готовностью люди, видевшие все своими глазами, поверили в ложь. Им проще считать Моргану бессильной, потому они и не задаются нужными вопросами.

 Что касается Гвен… они видят в будущей королеве лишь хорошенькое личико, спасенную от чудовищного проклятия принцессу. Они не присматриваются к ней – лишь любуются издалека.

 И вот мы стоим все вместе, наблюдаем за тем, как Гарет неуклюже пытается разжечь костер. Каждый раз, когда ему это снова не удается, Гвен сжимает пальцы. Наконец она стискивает их в кулаки и отворачивается.

– Так вот какова теперь моя жизнь, – горько произносит она.

– Наши жизни, – поправляет ее Моргана. – Я почти с нетерпением жду момента, когда мы вернемся в замок и вы закуете мои силы. Ожидание – еще хуже. И то, что мне приходится силой останавливать себя, хотя я могла бы помочь.

– Все будет не так уж и плохо, – говорю я, но слова мои пусты.

 Девушки мне не отвечают, но я знаю: они ненавидят меня за эти слова. В конце концов, разве имею я на них право? Мой дар – пассивный и почти незаметный. Его у меня никто не заберет.

 «Но его уже забирали», – шепчет голосок в моей голове, и я вспоминаю зелье моей матери. Я понимаю их лучше, чем хотела бы, и потому придерживаю язык. Пусть гневаются.

– Моргана как-то раз назвала Камелот «отделанной драгоценностями пустошью без всякой интеллектуальной деятельности», – замечает Гвен.

– И я не беру свои слова назад, – поддакивает Моргана.

– Там не так уж и плохо. Сейчас, – возражаю я.

– Ага, там еще хуже, – перебивает меня Моргана. – Каким-то образом. Может, потому что я повидала мир. С этим не поспоришь, Элейн. В самом деле.

 Я сжимаю губы, но она права. С этим я поспорить не могу. И потому и не спорю.

– Пусть Камелот и пустошь, но он будет твоей пустошью, Гвен. И драгоценности его перейдут в твою корону, и ты сможешь изменить Камелот изнутри, как мы и планировали. Посадим Артура на трон, пусть он там закрепится, вернет магию, и тогда мы освободим магию Морганы. Как только сможем.

 Гвен качает головой.

– Это будет нелегко, – говорит она. – И то, как они смотрели на Моргану, это только доказывает. Нимуэ готовила нас ко многим вещам, но правды о мужчинах никогда не говорила: они могут лишь бояться тебя или защищать тебя, но уважать в любом случае не будут.

– Не все мужчины таковы, – произношу я. – Артур и Ланселот нас уважают. И ты пока еще не говорила с Гавейном, он тоже проявляет уважение.

 Моргана хмурится, но ее опережает Гвен:

– Пусть не все мужчины таковы, но большинство – точно. И этого достаточно, чтобы заглушить голоса «хороших парней». Этого достаточно, чтобы разрушить весь мир.

Я не слышу, что именно сэр Ламорак говорит за ужином: улавливаю лишь имя Морганы, яд и неприятие, окружающий его смех. Жестокий, ужасный смех, такой, от которого у меня сводит зубы. Мне необязательно точно знать – я могу догадаться, зачем он все это сказал.

И я замираю. Моргана и Гвен могли услышать, но они молчат, сосредоточены лишь на своей еде. Единственный признак того, что Моргана вот-вот вскипит – то, как она тяжело дышит и приподнимает плечи.

Я готова возразить ему, но меня останавливает Гвен: ее рука на моем плече напоминает о том, чем это грозит. Вторую руку она протягивает Моргане – почти неосознанно, ведь для нее это так же просто, как дышать. Несмотря на все разногласия, когда дело касается этого – Гвен на ее стороне.

 Артуру же себя сдерживать необязательно: он замирает и поворачивается к сэру Ламораку. В руках его поднесенный ко рту кубок – отпить он так и не успел.

– Повторите-ка, Ламорак. – В его голосе сквозят опасные нотки, и Ламорак неуверенно обводит взглядом собравшихся.

– Это шутка, Ваше Высочество, – выдавливает он.

– Шутка о моей сестре. Которая спасла вашу жизнь. Так почему бы ее не повторить?

– Артур, – предупреждаю я, но он не обращает на меня внимания и продолжает неотрывно смотреть на Ламорака.