– Все началось со свиньи. – Глаза его сияют, и он начинает историю о том, как встретил свою жену.

Артур поднимает нас до рассвета: судя по его виду, поспать ему почти не удалось. Мы все переживаем за Гвен, но для него на карту поставлено слишком многое. Мы все любим Гвен, но только один из нас готов отдать свое сердце девушке, которая его уже разбила. В надежде, что она передумает. Да еще и на глазах у всех.

– Он ведь знает, какой я становлюсь, если не высыпаюсь, – бормочет Моргана, пока мы сворачиваем свою палатку в блеклом свете затухающего огня.

Палатка Артура уже собрана, и он обходит лагерь, безуспешно поторапливая остальных.

– Клянусь Девой, Матерью и Старухой, если он подойдет к нам…

– Не нужно ему угрожать, – отвечаю я, с трудом заставляя двигаться собственное тело.

Сон все никак не хочет покинуть мои конечности: руки тянет вниз от усталости, и я с трудом сворачиваю лежанку.

– Думаю, он и так боялся тебя будить. Но видеть Гвен он хочет сильнее.

– Хочет, чтобы она его поскорее отвергла? – продолжает бормотать Моргана.

Она устала и не в настроении, потому я ее и не поправляю. На всякий случай нахожу глазами Артура, желая удостовериться, что он ее не слышал: он все еще на другой стороне лагеря, носится между людьми моего отца. Он сейчас больше похож на ребенка, который проснулся пораньше в день своего рождения, а не на короля.

– Хочет, чтобы все поскорее закончилось. – Я снова сосредотачиваюсь на своей лежанке. – А может, просто очень хочет ее увидеть. Он ведь влюблен. Не думаю, что письмо Гвен это изменило.

Моргана фыркает и закатывает глаза, а потом сворачивает палатку так плотно, что я не сомневаюсь – использовала магию.

– Надеюсь, он планирует очаровать ее не только своей любовью, – говорит она.

Я поднимаю на нее взгляд, и она хохочет.

– Прости, прости… что, я должна сильнее верить в брата?

– Ты должна верить в меня.

Каждая мышца моего тела болит от езды на лошади. Три дня в седле, и я готова сдаться. Еще один – и я превращусь в трясущийся лист. Когда вдалеке появляется замок, мне хочется рыдать от облегчения. И он точно лионесский – так далеко в глуши. Карты местности – те еще предатели. Не так много альбионских картографов рвалось сюда, но замков здесь немного. Меньше, чем в других странах.

Так что это наверняка он.

– Словно из кошмара, нет? – косится на него Ланселот.

Солнце уже высоко, почти полдень, но небо затянуто облаками, и свет превращает все вокруг в серость.

Сам замок – по крайней мере внешне – похож на замок отца в Шалоте. Те же высокие башни, те же стены… но вместо серого камня Камелота или белого камня Шалота замок Лионесса собран из темноты – камня цвета воронова крыла. Такого черного, что он поглощает весь свет вокруг.

– Разве что чуть-чуть, – отвечаю я, хотя это и преуменьшение.

Одного взгляда на замок хватает, чтобы во мне поселился ужас, которому я не нахожу названия.

– Летом тут очень жарко. – С другой стороны ко мне подъезжает Гавейн – он смотрит на замок с восхищением. – Что там на флаге… видите? Не на флаге Лионесса. На другом.

Прищуриваюсь и вижу пятиконечную звезду между двумя остриями месяца, зажатых в объятиях пламенеющего сердца. Я тут уже улыбаюсь. Откуда он здесь?

– Это символ Богини, – отвечаю я. – Богини Авалона… это триединая богиня, Дева, Мать и Старуха. Она принимает различные формы в зависимости от того, чего от нее ждут.

– Это святотатство, – подает голос один из рыцарей Артура, Персиваль. – Есть только один бог, и его волю выражает король.

– Не на Авалоне. – Ланселот пожимает плечами.

– И, по всей видимости, не в Лионессе тоже. – Гавейн кивает в сторону замка и флага. – Откуда он здесь?

– А это, – хмурюсь я, – очень хороший вопрос.

Разговор наш доносится до Морганы, и она выезжает вперед. Взгляд ее тоже замер на флаге.

– Как думаешь, это Гвен повесила его, когда приехала?

Артур, который едет впереди, тут же оборачивается через плечо.

– В этом нет никакого смысла… Гвен никогда не была особо религиозной даже на Авалоне. Она использовала их имена как ругательство. Как Моргана. Дева, Мать и Старуха.

– Ой. – Гавейн хмурится в сторону Морганы. – Я слышал, как ты это говорила, но не знал, что это означает.

Ланселот кивает, отрывает взгляд от замка и переводит его на Гавейна, словно все еще пытается в нем разобраться. Он замечает, что я за ними наблюдаю, и вздыхает.

– На Авалоне это довольно распространенное выражение. Но перед старейшими так лучше не говорить, не то уши оборвут за оскорбление богини.

– Урок, который ты никогда не забудешь, – замечаю я, и все тут же смеются, а Ланселот краснеет.

– Вот только урок этот ничего не изменил, так? – спрашивает он с застенчивой улыбкой. – К тому же Моргана ругалась чаще меня раза в три, и ее никогда не наказывали.

– Это потому, что я делала это незаметно, – отвечает Моргана. – Подальше от старейших.

Гавейн на секунды задумывается.

– В детстве няня постоянно рассказывала мне про Авалон страшные истории. Чтобы я вел себя хорошо и боялся туда отправиться. Она говорила о фейри с острыми клыками и красными глазами, о том, что они крадут детей прямо из постелей и готовят их на ужин, а взамен оставляют своих, неотличимых, чтобы родители ни о чем не догадались.

Кошусь на Ланселота: я помню, как он отреагировал на мои признания в предрассудках. Он сжимает губы, но не рявкает – просто качает головой и вздыхает.

– Это подменыши, – говорит он. – В историях твоей няни есть зерна правды, но это делали только те фейри, которые не понимали или не уважали магию и саму жизнь. Никто из жителей Авалона не стал бы применять такое опасное и нечистое заклятье. Старуха прикончила бы их на месте.

Персиваль, похоже, все еще слушает наш разговор, потому что тут же вклинивается:

– Но фейри сами по себе нечисты. – В его голосе нет злобы, он просто повторяет то, что наверняка слышал уже сотни раз.

Однако пальцы Ланселота все равно слишком сильно сжимают поводья – так, что белеют костяшки.

– Я тоже так думала, – произношу я прежде, чем Ланселот скажет слова, о которых потом пожалеет. – Меня воспитывали на тех же самых историях, няня рассказывала мне те же сказки. Я слышала и байки о том, что фейри жили в деревнях на границах Шалота, варили зелья из детских костей и заманивали подальше мужчин с помощью любовных зелий. Слышала о том, что на этих фейри охотились, словно на диких животных. И тогда я даже этому радовалась… для меня они были злодеями. Но после Авалона…

Я закусываю губу.

– Не буду врать и говорить, что злых фейри не существует. Уверена, таких полно, но я их не встречала. Но злые люди ведь тоже есть, так?

– Разница в том, – замечает Персиваль, – что у злых фейри куда больше силы, чем у злых людей. Мой отец говорил…

– Прекрати! – Ланселот останавливает своего коня.

– Как смеешь ты…

– Да нет же, тихо! – Ланселот повышает голос и поднимает руку.

Персиваль вздрагивает, словно Ланселот кинул в него заклятьем. Он ведь не знает, что в нем магии нет.

И стоит мне только об этом подумать, как Ланселот выпрямляется.

– Засада! – кричит он, кидается на Артура, сбивает его с лошади, и они оба падают на землю.

В то же мгновение над лошадью Артура пролетает стрела.

Все хватаются за ножны. Гавейн, Персиваль и Галахад тут же закрывают нас с Морганой.

Под чьей-то ногой трещит ветка, и из-за деревьев выходит одинокая фигура с луком и направленной на нас стрелой. Лицо ее скрыто капюшоном, но я тут же узнаю лук – сделанный руками фейри, с золотой филигранью на рукояти.

– Гвен! – зову я. – Хватит. Это же мы.