Вопли слишком громкие, отзываются где-то у меня в костях. Я почти вижу Артура и Ланселота, бегущих по коридору навстречу своей погибели. Моргана слишком близко, и я ощущаю ее страх. Как бы он не поглотил ее полностью.

– Видела, какие у Леодегранса лапы? – спрашиваю я, начиная ткать с самого начала вот уже в третий раз.

Моргана кивает. Взгляд ее устремлен куда-то вдаль.

– Он не человек, – отзывается она. – Он и не фейри тоже. Не знаю, что он такое.

Колеблюсь. Снова натягиваю нити.

– А Гвен? – спрашиваю я.

– У Гвен лап нет, – шепчет Моргана. – Да и ничего чудовищного тоже. Она простая девушка… ладно, девушка, у которой есть сила, да, но это не сила монстра.

В ее голосе столько уверенности. Наверное, это здорово: быть уверенным в ком-то так сильно. Не думать о том, каким может стать этот человек, какие вероятности скрываются в его будущем. Не понимать, что на самом деле никого нельзя узнать до конца: даже – или особенно – тех, кого мы любим.

Вой за окном не утихает, но изменяется: теперь в нем слышен смех. Человеческий смех. А потом… потом человеческий крик, отчаянный и полный страха. И от него кровь стынет в жилах.

Но это не голос Артура. И не голос Ланса. Убеждаю себя в этом, а крики все звучат и звучат, к ним присоединяются все новые, и новые, которые тонут в смехе и вое. В вое, полном боли, и увлеченности, и радости – не человеческом, но и не животном. Каком-то ином.

Снова стараюсь изгнать все посторонние мысли и сосредоточиться на сиюящей нити, но звуки снаружи и собственное разочарование не позволяют мне этого сделать. Нервно рычу и опять начинаю – слишком рьяно, слишком резко. Моргана накрывает мои руки своими и сжимает их – до боли.

– Ты так с ума сойдешь, – предупреждает она.

– Но, если не попытаюсь, я тоже сойду с ума. – Качаю головой. – К тому же уснуть я все равно не смогу.

Моргана снова бросает взгляд в окно, а потом убирает руки и машет куда-то в сторону стен. Их тут же накрывают тяжелые шторы, благодаря которым шум снаружи стихает. Я слышу только наше дыхание.

И пусть крики больше не звенят у меня в ушах, я все равно знаю, что они все еще звучат. В том числе где-то внутри меня.

Но я все равно улыбаюсь Моргане.

– Спасибо.

Она пытается улыбнуться в ответ, но никому из нас от этого легче не становится. Хотя мы очень стараемся.

Мы лежим в обнимку, держась друг за дружку, и пытаемся притвориться, что снаружи нашей комнаты ничего не происходит.

Похоже, я все-таки умудрилась уснуть, потому что в следующее мгновение я понимаю, что Моргана будит меня, а сквозь окно падают желтые предрассветные лучи.

– Уже утро? – хриплю я.

Судя по темным кругам под глазами Морганы, сон к ней так и не пришел.

– Не совсем, но кто-то там есть, снаружи. – Она кивает на дверь.

И точно: под дверью теплится свет от свечи, прыгая, словно что-то живое.

– Я сниму заклятье. Не хотела тебя пугать… вдруг оно… продолжается.

Я киваю, поднимаюсь и слежу за тем, как Моргана снова машет рукой, и звуки окружающего мира возвращаются. Готовлюсь к крикам и вою, но вместо этого нас встречают тишина и пение птиц. Такая мирная атмосфера приводит меня в замешательство, ведь всего несколько часов назад снаружи были только хаос и ужас.

– Кто там? – зовет Моргана.

Отвечают нам не сразу.

– Это я, – подает усталый голос Гвен.

Я начинаю выбираться из постели, чтобы впустить ее, но Моргана останавливает меня рукой.

– Чего ты хочешь? – требует она.

Гвен снова молчит. А потом:

– Пожалуйста, впустите меня.

И что-то в ее голосе заставляет меня похолодеть от ужаса. Снова эти просьбы. За десять лет Гвен никогда не умоляла, а теперь только это и делает.

Моргана приподнимает бровь. Я киваю.

Она выбирается из постели и подходит к двери с ключом в руке. Вставляя его в замок, поворачивает, и тишину комнаты наполняет металлический лязг. Я облокачиваюсь на спинку кровати и подтягиваю на себя одеяло, чтобы спрятаться от утренней прохлады. Гвен заходит внутрь со свечой в руках.

Так, с распущенными волосами и освещенной пламенем кожей, она похожа на камелотские фрески. Ее ночнушка разорвана в нескольких местах, измазана грязью и… я смотрю на алые пятна на ее подоле, на ее коже, в ее волосах…

– Это что, кровь? – выпаливаю я. – Гвен, что вчера случилось?

Но Гвен не успевает ответить.

– Это не ее кровь, – встревает Моргана и окидывает Гвен холодным взглядом. – На ней ни царапины.

Она права: Гвен вся в грязи и крови, но на коже ее нет ни следа: ни царапины, ни укола, ни пореза.

– Что случилось? – повторяю я. Мой голос дрожит.

Я видела Гвен разной. Видела ужасные варианты ее выбора и всю холодность, на которую она способна. Видела ее упрямую гордость и необдуманные решения, но я никогда не считала, что она может причинить кому-то вред. Вспоминаю ночные крики, и меня тошнит. Не могу на нее смотреть… как только встречаюсь с ней глазами, тут же отвожу взгляд.

– Это не я, – шепчет она.

И я наконец поднимаю на нее глаза. Меня накрывает облегчением. А потом она продолжает:

– То есть это была я. Но и не я. Я не… не знаю, как это объяснить. Но так оно и есть.

– Кого убили? – спрашивает Моргана на удивление ровным голосом. – Если это был кто-то из наших…

– Нет, – перебивает Гвен, а потом сглатывает. – Один из фермеров плохо обращался со своим скотом. И еще герцог, который приходил в комнаты своих слуг… чтобы возлечь с ними без согласия. И швея, которая крала.

– Преступники, – выговариваю я, и Гвен кивает.

– Таково здешнее наказание, – объясняет она. – За любые преступления. Лионессу нужны жертвы. Любым способом.

– Что случилось? – спрашиваю я в третий раз.

Гвен ставит свечу на стол, а потом забирается на кровать. Она не касается ни меня, ни Морганы, соблюдает дистанцию, но на мгновение мне кажется, что мы вернулись на Авалон, что мы и сейчас на Авалоне: развалились вместе, слишком уставшие после вечеринки и не желающие расходиться по своим комнатам. Пьяные и хихикающие, готовые говорить до самого утра.

Но эта ночь не похожа на одну из тех, и я не отрываю взгляда от крови на руках Гвен, чтобы напомнить себе об этом.

– Что-то… происходит в Лионессе. – Голос ее дрожит. – Кое о чем я помнила, но в воспоминаниях все было не так. В детстве я не видела худшего. Я думала, что церемония эта дикая и волнующая. И так оно и есть, в каком-то смысле, но я…

– Гвен. – У Морганы, похоже, лопается терпение. – Что происходит в Лионессе?

Гвен сглатывает и прикусывает нижнюю губу.

– Это все луна. Когда она восходит… она контролирует людей. Лишь тех, кто тут родился. Вы ведь видели вчера моего отца… его лапы. Он стар, и на него это начинает действовать раньше. Через пару лет человечность будет возвращаться к нему лишь на пару часов в день.

– Но мы ведь часто видели тебя в лунном свете на Авалоне, – замечаю я. – Ты никогда не… менялась.

Гвен качает головой.

– Там нет. Только здесь. Под светом лионесской луны. Но даже на Авалоне… я ощущала это. Потому и почти не спала. А если и спала, то только на новолуние и когда месяц был особенно тонок. Я не изменялась снаружи, но внутри… места себе не находила. И была голодной и такой злой, я не могла остановиться, не могла утолить жажду. А потом я вернулась сюда, приняла участие в ритуале и поняла, что он представляет из себя на самом деле. Во что он меня превращает.

Она сжимает губы, подтягивает к себе ноги и крепко их обнимает. Большего она не говорит, но Моргана нависает над ней.

– Во что оно тебя превращает, Гвен? – В ее мягком голосе проскальзывают опасные нотки.

Гвен поднимает на нее твердый взгляд.

– В чудовище, – шепчет она.

– Тогда ты и написала Артуру? – спрашиваю я. – Потому и разорвала помолвку? Но рассказать об этом нам не могла.