– А я думала, тебя не волнуют слухи.
– Меня и не волнуют, – быстро произносит она – слишком быстро, чтобы я в это поверила. – Пусть обсуждают все, что заблагорассудится, я не стану их останавливать. Но это вовсе не значит, что я должна их слушать. Чувствовать на себе их осуждающие взгляды. Улыбаться и притворяться, что не замечаю, как они пытаются уничтожить меня.
Я закатываю глаза.
– Сколько драмы. И они не так уж и плохи на самом-то деле. Девочки-подростки всегда слишком жестоки, но они ведь тоже выросли. Как и мы.
Моргана бросает на меня сердитый взгляд.
– Такие девчонки никогда не вырастают. Их уродливая злоба всегда остается где-то там, внутри. С годами они просто лучше ее скрывают: выжидают время для атаки.
Я фыркаю.
– Ты их переоцениваешь.
– Или ты их недооцениваешь, – поправляет меня Моргана.
– Никого я не недооцениваю, – отвечаю я, но ее слова попадают в цель.
Я достаю очередное платье: у него есть нижняя юбка и кружева, но оно серое и без лишних украшений.
Моргана не отвергает его сразу, но все равно кривится.
– А черного ничего нет? – спрашивает она.
– До заката – нет. Только пастель. Это традиция.
– И кто же ее выдумал? – бормочет она, но наконец выбирается из кровати.
Полагаю, ответа она не ожидает, но у меня его и нет.
В Камелоте для женщин существует множество глупых правил: пастельные цвета до заката, вырезы выше ключиц; никогда не поднимать юбку так высоко, чтобы открыть щиколотки; волосы забирать в прическу, если ты уже не девица; не танцевать дважды с одним и тем же мужчиной, если только вы не обручены; не оставаться наедине с мужчиной не из твоей семьи. Не знаю, откуда они появились, но прежде я никогда не задавалась этим вопросом. Они существовали – и все. Но на Авалоне их не было, и после проведенного там времени я понимаю, что они слишком уж строги.
Моргана забирает у меня платье и заходит за расписную ширму, чтобы переодеться.
– А ты знаешь, как проходит отбор? – спрашиваю я.
– Полагаю, с кучей речей про храбрость и доблесть?
– Будет только одна, и произносить ее будет Артур. Мы несколько дней над ней работали. Потом он назовет выбранных рыцарей, они поклянутся ему в верности – и все. Их будет всего пятьдесят. Так сделали для того, чтобы над Артуром посмеяться. Но Ланс видел их тренировки и выделил среди них лучших. Мы справимся. А потом все плавно перетечет в прощальный пир.
Моргана фыркает.
– Как мило. Похоже, все они будут надеяться, что мы не вернемся.
– Так, значит, ты придешь на отбор? И на пир?
– Я бы предпочла глотать крысиный гной.
– А у крыс есть… – Я качаю головой.
Я еще даже не завтракала, для разговоров о крысах слишком рано.
– Неважно, – продолжаю я. – Но тебе стоит прийти. Даже если ты не слышишь шепотки за своей спиной, это не значит, что они на тебя не влияют.
Моргана выходит из-за ширмы уже в платье. Оно странно на ней смотрится, и не только потому, что не затянуто. Кажется, я никогда не видела ее настолько… закрытой. Она едва ли сможет поднять в этом платье руку – иначе порвет шелк. Выглядит она совершенно разбитой и неуклюже одергивает юбку, пока смотрится в зеркало.
– Выглядишь прелестно, – говорю я, но Моргана отвечает мне хмурым взглядом и жестом просит помочь со шнуровкой.
– Что они говорят? – шепчет она.
Ей не хочется волноваться из-за чужих разговоров. Тем не менее ей не все равно. И какая-то часть меня вздыхает с облегчением: это делает Моргану более человечной, такой же ранимой, как и все мы, хоть она и притворяется, будто это не так.
Я затягиваю на ней ленты, и она рычит, хотя я оставила их довольно свободными. Моя мать делала это так сильно, что я едва могла дышать. Иногда, после того как служанка помогала мне избавиться от платья, я находила на ребрах пятна синего, фиолетового и зеленого цвета.
– Говорят, что ты прячешься. – Я завязываю на ее спине бантик и оглядываю ее в зеркале.
Мы стоим рядом. Две стороны одной монеты, как называла нас Нимуэ. Такие разные, но с такими похожими сердцами.
– Они говорят, что ты боишься. Что ты чего-то стыдишься – хотя не могут сойтись в том, чего именно. Кто-то говорит, что бородавок. Кто-то – что шестого пальца. Кое-кто клялся, что ты вернулась ко двору с ребенком фейри под сердцем, и кожа у тебя оттого посинела.
Моргана фыркает от смеха.
– Люди такие идиоты, Эл, – произносит она, но взгляд ее остается тяжелым.
– Может, и так. – Я обнимаю ее и кладу голову ей на плечо. – Вчера Мордред назвал тебя трусихой за то, что ты не пришла на ужин.
Она хмурится, и атмосфера в комнате меняется.
– Так и сказал? – низко шипит она. – Назвал меня трусливой?
Я киваю и задеваю Моргану подбородком – она кривится, но не просит меня отойти.
– Ну ладно, – цедит она сквозь зубы. – Схожу я на эту вашу церемонию. Но не думай, что мне будет это в радость.
Я стискиваю ее плечи и легонько целую в щеку.
– И не посмею.
Я бывала на рыцарских отборах и прежде, пускай всегда и считала их лишь предлогом для банкета после. В моих воспоминаниях это утомительные вечера, но они хотя бы быстро проходили. Король Утер обычно наблюдал за тем, как какой-нибудь лорд, или граф, или заграничный принц отправляется на поиски верных людей.
Но, казалось, выбор они сделали загодя. Они знали, кого хотели взять с собой, и перечисляли имена одно за другим. Когда к рыцарю обращались, он выходил вперед, кланялся и клялся в верности до самого конца похода, несмотря ни на что.
Я следую за Артуром по ступеням дворца к оживленному двору, в руках у меня пергамент. Его разворачивали и сворачивали обратно столько раз за последние дни, что он готов вот-вот развалиться на части. На нем – имена пятидесяти мужчин, которых выбрал Ланселот, – они помогут в завоевании Лионесса.
Пятьдесят человек. Вот и все. Мерлин ожидал, что мы сможем покорить дикую, населенную чудовищами страну с пятьюдесятью рыцарями.
А может, он этого и не ожидал. Может, он думал, что мы не справимся, потому и посылал с нами немного солдат. Но это не имеет значения. Неважно, пятьдесят у нас будет воинов или тысяча – мирный договор с Лионессом подпишем все равно.
Но я бы предпочла отряд побольше. Больше людей – значит, больше сыновей благородных кровей, чьи семьи присягнули бы Артуру, назвали бы его королем. А поддержка нам бы не помешала.
Тем не менее пятьдесят рыцарей – все, на что мы можем рассчитывать. Придется этим довольствоваться.
Во дворе полно народа: благородных сэров, судя по дорогому шелку, блистающему в свете полуденного солнца. Они собрались вокруг кучки рыцарей в сияющих доспехах, которые стоят плечом к плечу.
Мы прибываем последними. Мерлин уже ждет на помосте в центре площади: на нем темно-синяя бархатная роба, а седые волосы перехвачены сзади кожаным ремешком.
Прежде чем Артур присоединяется к нему, я вкладываю в его руки пергамент, и он улыбается, немного нервно, но благодарно. Артур выглядит таким уверенным всякий раз, когда обращается к толпе… как он умудряется так нервничать перед этим?
– Все будет хорошо, – успокаиваю его я. – Все закончится, глазом не успеешь моргнуть.
Он коротко кивает, а потом отворачивается и поднимается по ступенькам к Мерлину. Мы с Ланселотом и Морганой встаем перед толпой, так близко к рыцарям, что от запаха их пота у меня кружится голова. Я пытаюсь не подать виду, но Моргана своего неудобства не скрывает и прикрывает нос рукавом своего серого платья.
– Спасибо, что присоединились к нам этим утром, – начинает Артур, обводя взглядом толпу.
Я делаю то же и натыкаюсь на несколько знакомых лиц: парочку графов, лордов и герцогов, с которыми я обедала в последние дни. Вспоминаю я и девушек, приходивших на переговоры с Артуром, – они разодеты в платья, не особо подходящие отбору, с украшениями, сияющими на бледном утреннем солнце. Задерживаю взгляд на Мордреде и Моргаузе, стоящих слева от меня: на обоих плащи, отороченные горностаем, словно они парные куклы. Из тех, что будто следят за тобой своими стеклянными глазами.
