– Отец! – раздался испуганный крик Оли из-за спины генерала.

– Что «отец»? – на секунду он все же отвернулся и посмотрел на дочь. – Если между вами что-то было…

Ответ не потребовался. Генерал Вишневский все понял по смущенно опущенному взгляду дочери.

Он повернулся к Муратову и смерил его таким взглядом, каким смотрят на врага, которому уже вынесен смертный приговор.

– Убирайтесь отсюда немедленно. И ждите офицерский суд чести. Я добьюсь того, что вас лишат звания, титула, всего. Надеюсь, вам хотя бы хватит совести не хвастать этой своей любовной победой и не ставить под удар честь и репутацию моей дочери.

Муратов поджал губы и ответил с достоинством:

– Я бы никогда не сделал бы ничего, что могло бы хоть как-то навредить Ольге.

– Вон, – ледяным тоном сказал генерал Вишневский и убрал шпагу. – Убирайтесь вон.

Поручик Муратов, несмотря на свой дамский наряд, все же поклонился, как и положено джентльменам, а после скрылся в лесу.

Отец повернулся к Ольге. В его глазах она увидела такую боль от разочарования, какой не было даже после ее неудавшегося побега. И эта боль разрывала ей душу.

Но не столько из-за разочарования отца. Вины Ольга за собой не чувствовала. Разве можно быть виноватой в том, что любишь?

Вот только любила она и отца, и Муратова. А быть с одним означало предать другого. И от этого душа разрывалась на части.

Тем же вечером, не дожидаясь семейного ужина, Ольга, преисполненная решимости, подкрепленной часами рыданий, ворвалась в отцовский кабинет без стука и, не говоря ни слова, бросила на стол перед отцом две шпаги, снятые ею со стены в библиотеке.

Шпаги со звоном разместились между документов, бутылкой коньяка и двумя бокалами.

– И как это понимать? – с интересом посмотрел на дочь генерал Вишневский, явно закончивший работу на сегодня и собиравшийся заняться перед ужином делами более приятными.

– По легенде именно на этих шпагах моя мама сразилась с бабушкой и отстояла свое право на любовь к тебе, – начала Ольга издалека. – Моя мама была настоящей леди. Такой, какой вы всегда хотели меня видеть. Но даже она нашла в себе смелость взять в руки оружие и бороться за свою любовь. Я не такая, как она, и никогда такой не буду. Я – дочь своего отца, дочь генерала Вишневского, дочь его полка, воспитанная верхом на коне с оружием в руках. Я никогда не буду другой и не хочу быть. Я горжусь, что я такая, какая есть. Такая, какой меня воспитал мой отец – лучший из всех возможных учителей.

– Оленька… – слова дочери попали в самую точку, и у отца, тронутого ее гордостью и благодарностью, на глазах навернулись слезы.

– Не перебивайте меня, папенька, – остановила его Оля. – Но в чем мы с матерью похожи, так это в желании самим выбирать, кого любить и с кем сочетаться браком. Чувства мамы к вам, папенька, были так же сильны, как мои чувства к Даниилу. И если она смогла сразиться на дуэли за свою любовь, то и я сражусь, лишь бы добиться признания от вас моего права на собственный свободный выбор.

Ольга выдохнула, закончив свою пламенную речь.

Отец в растерянности смотрел на дочь.

– Но, Оленька, он ведь бесчестный и беспутный человек. Его репутация…

– Мне нет дела до его репутации. Мне достаточно знать, что без него мне не будет счастья в этой жизни. Даже с таким идеальным мужем, как Алексей Григорьевич Толстовский. Я знаю, отец, что ты желаешь лучшего для меня. И я бы сама не нашла бы жениха достойнее, чем Алексей Григорьевич. Но… но я не люблю его.

Слово «люблю» повисло в воздухе. Теперь, окончательно сформулированное и высказанное, оно звучало признанием не только для отца, но и для самой Ольги.

Но отец не успел ничего ответить. В коридоре послышался шум драки и ругань, а после двери кабинета снова распахнулись без стука, и в комнату ворвался Даниил Муратов. На сей раз не в женском платье, но в красном мундире при полном параде.

Слуга, пытавшийся его остановить, виновато посмотрел на генерала Вишневского.

– Я знаю, что вы запретили мне появляться в вашем доме, Дмитрий Аркадьевич. Но клянусь офицерским мундиром, честь которого я блюду, что бы там обо мне не говорили за спиной сплетники, что не уйду, пока вы не выслушаете меня! – Муратов произнес это как на духу, движимый свойственной ему напористостью и горячностью, и только сказав, заметил Ольгу и на секунду растерялся.

Генерал Вишневский обреченно вздохнул. Ворвись Муратов сюда до прихода дочери, он бы и слушать ничего не стал. Но после ее слов, после ее искреннего признания, он был в какой-то мере даже рад видеть виновника произошедшего.

– Ну что же вы молчите, юноша? Говорите, раз уж пришли, – махнул он рукой.

В один широкий шаг Муратов оказался рядом с Ольгой, взял ее руку в свои и посмотрел прямо ей в глаза. Сразу же вспомнилась и нелепая дуэль, и встреча на балу, и переодевание, и стрельба из револьвера, и прогулки верхом, и, конечно же, поцелуй – кульминация этой безумной истории любви.

И только он взглянул в ее глаза, слова вдруг нашлись сами собой, а все тяжелые мысли, так долго мучившие его, стали легкими, словно перышки. В ее глазах он нашел ответы на все вопросы.

– Ольга, я не образец нравственности и уж точно не идеал. Я не тот, о ком мечтают, когда грезят о браке. Но вы… с вами мне хочется становиться лучше. Вы разительно отличаетесь от всех, кого я знал прежде. Вы настолько свели меня с ума, что ради вас я даже переоделся в женское платье, лишь бы увидеть вашу улыбку. Мне нравится говорить с вами, стрелять, ездить верхом, гулять, молчать – все, что угодно, только бы быть с вами. И я… я знаю, что вы мечтаете о свободе, что брак для вас такой же груз, каким и я считал его долгое время. Но я… я люблю вас, Ольга. Я хочу сделать вас самой счастливой. И если вы мне позволите, я никогда ни в чем не ограничу вас, не запру вас в узком мирке своего дома. Я постараюсь сделать все, чтобы вы наслаждались свободой и счастьем со мной.

Выговорив все, что накопилось у него на душе, Муратов замер в ожидании приговора. Еще никогда ему не было так страшно услышать отказ, как теперь. Раньше он сам играл чужими сердцами, а теперь добровольно отдал свое в надежде, что его избранница оценит этот дар.

Ольга сжала руку Муратова и прошептала едва слышно:

– Я тоже люблю вас. И возможность быть с вами, любить вас – вот величайшая свобода для меня.

От переизбытка эмоций окрыленный взаимностью Муратов принялся покрывать руки Ольги поцелуями, а после подхватил ее и закружил в объятиях по комнате.

И только строгое «кхм» со стороны генерала Вишневского прервало счастье двух любящих сердец.

Муратов все понял, поставил Ольгу и с самым серьезным выражением лица спросил:

– Дмитрий Аркадьевич, разрешите просить руки вашей дочери?

Генерал серьезно посмотрел на влюбленных, перевел взгляд на шпаги и обратно на влюбленных и махнул рукой:

– Ай, что ж с вами еще делать-то? Женитесь, раз такое дело. Благословляю.

– Спасибо, спасибо, спасибо, папенька! – Оля на секунду оставила Даниила и, подбежав к отцу, чмокнула его в щеку.

Но и на этом вечер не закончился. Генерал Вишневский вдруг громко и четко произнес:

– Алексей Григорьевич, вы уж простите нас, что все так вышло.

Из кресла, повернутого в сторону камина, вдруг поднялся Алексей Григорьевич, ставший невольным свидетелем семейной сцены.

– Ой! – Оля покраснела, смутившись, что даже не подумала, что отец может быть не один.

– Ну что вы, не стоит извиняться, – ответил несостоявшийся жених Оли. – Когда в дело вмешивается любовь, все, что угодно, может пойти не по плану.

Казалось, его позабавила сложившаяся ситуация, и никакой обиды или злости он не испытал.

– Интересная, однако, история, – продолжал Алексей Григорьевич. – Поручик, а вы действительно переоделись в женское платье?

– Евдокия Петровна к вашим услугам, – пропищал Муратов тем голосом, каким раньше изображал гувернантку.