– На войне ничего интересного нет, – отрезал Муратов.

– А какая она… война? Страшная? – затаив дыхание, спросила Оля.

– Сначала страшно от того, что кругом взрывы, свист пуль, крики раненных. А потом страшно от того, что привыкаешь к аду вокруг, и все перестает казаться тебе неправильным.

Говоря это, Муратов смотрел вдаль, словно сквозь пелену леса все еще видел поле боля. Он привык хвастать боевыми подвигами, особенно перед дамами, пряча за напускной бравадой глубинную боль – неизбежную спутницу войны.

– Впрочем, – он тряхнул головой, прогоняя наваждение, – все это просто мысли. Для мужчины нет службы более достойной, чем служба военная. И я счастлив служить своей стране.

Внезапное взаимное откровение поразило их обоих. Будто своими ответами они обнажили друг для друга самое дорогое – собственные души.

Подул свежий летний ветер, которого так не хватало этим знойным днем. Но даже он не мог охладить тот огонь, что зажегся в сердцах Ольги и Муратова.

Их повлекло друг к другу неведомой силой, которую одни именуют роковой страстью, а иные – настоящей любовью. И едва ли кто-то из них бы однозначно сказать, кто первый преступил эту черту.

Глаза в глаза, уста к устам, рука к руке – они слились в поцелуе и в объятиях. Два сердца, две души – столь различных и столь похожих одновременно.

Сердце Ольги замерло. Пусть это и был не первый в ее жизни поцелуй, но уж точно первый, от которого по телу шли мурашки, все мысли улетали прочь, а реальность отступала, оставляя только ощущение блаженства. Тогда, с Ромой то было лишь баловство, любопытство, интерес. Сейчас с Муратовым это было проявление чувства искреннего и настоящего, настолько сильного, что оно пугало и завораживало.

Муратов же, привычный к поцелуям и ласкам красавиц, растерялся, словно юнец, никогда не целовавшийся ранее. Эмоции захлестнули его с головой, вывернули наизнанку нутро и переполнили все его существование. Он вдруг внезапно понял, что поцелуи бывают такими разными. И целоваться развлечения и флирта ради, и целоваться по любви – вещи настолько же далекие друг от друга, как Арктика от Антарктики.

Это осознание и проснувшаяся, неведомая ему доселе чувственная искренность привели его в смятение, и он, хоть и с неохотой, но все же прервал поцелуй.

– Прости, я не должен был… – начал оправдываться Муратов.

– Нет, это я не должна была… – смутилась в свою очередь Ольга.

Они отскочили друг от друга, обжегшись собственными чувствами.

Муратов еще раз взглянул в чистые, как зелень после дождя, глаза Ольги, а она все никак не могла вынырнуть из черной бездны его глаз. То, что началось как интерес к беседам и интеллектуальное удовольствие от обмена мнениями, теперь переросло в близость и привязанность не столько физическую, сколь душевную.

– Мне лучше… Я, пожалуй, пойду, – окончательно растерявшийся Муратов пошел по тропинке в сторону усадьбы, оглядываясь, будто призрак поцелуя все еще преследовал его.

– Куда же ты? – теперь и Ольга совершенно запуталась. Неужели что-то было не так? Ведь ей же не показалось, что вспыхнувшая искра чувств была взаимной, или…?

– Я… Мне срочно нужно в город. Да-да, срочно в город. Дела. Предупредите батюшку, что к ужину меня можно не ждать, – он убежал так быстро, как только мог в неудобных пышных женских юбках.

А Оля осталась в одиночестве на поляне под старым дубом, гадая, что же она на этот раз сделала не так.

Вечером за семейным ужином генерал Вишневский вопреки обыкновению был в необычайно веселом расположении духа.

– Оленька, а где же Евдокия Петровна?

– Она просила передать извинения. У нее возникли срочные дела в городе. Обещала скоро вернуться, – выдала как на духу заготовленное объяснение Оля.

– Хм… очень жаль, – нахмурился генерал Вишневский. – Я хотел бы обсудить с ней твои успехи в занятиях и особенно хорошие манеры. Твой жених прислал письмо, что выехал из Петербурга и скоро прибудет к нам в гости.

Румянец сошел с лица Ольги.

– Мой… жених? – спросила она упавшим голосом, невольно вспоминая сегодняшний поцелуй с Муратовым.

– Да, твой жених. Алексей Толстовский, чиновник в архиве иностранных дел. Между прочим, очень уважаемый и достойный господин. И всего лишь немного старше тебя, – ответил отец, будто и не заметив бледности Оли.

– А как же офицер? Ты же говорил, что посватал меня к какому-то офицеру, – быстро протараторила Ольга, стараясь отвлечь отца разговором, чтобы он не заметил ее смятения.

– Увы, погиб в бою. Царствие ему небесное, – отец замолчал на пару мгновений, выпивая за упокой души несостоявшегося жениха Оли. А после продолжил как ни в чем не бывало, – Поэтому на сей раз я решил, что лучше найти тебе мужа на гражданской службе. Все люди, конечно, смертны, но боевые офицеры смертны чаще и, увы, внезапно.

«И поручики в их числе,» – проскочила непрошенная мысль в голове у Оли. Она вдруг представила, что Муратов может погибнуть, и необъяснимый первобытный ужас захватил ее. «Нет, Бог этого не допустит. Даниил не раз видел смерть, не раз сталкивался с врагом, но до сих пор жив. И будет жить».

– Что-то на тебе совсем лица нет, Оленька. Или ты не рада приезду жениха? – заметил-таки отец ее состояние.

– Рада, очень рада. Просто устала после занятий. С вашего позволения, папенька, я пойду отдохну, – она отложила приборы и встала из-за стола.

И уходя из столовой, она вдруг поймала себя на мысли, что жизнь слишком коротка, чтобы лететь по ней свободной одинокой птицей. Зато достаточно длинна, чтобы разделить этот полет с любимым человеком.

Вечер Даниила Муратова начался с привычной партии в штосс в мужском клубе. Проигравшись в пух и прах в очередной раз, Муратов направился прямиком в трактир запивать горе. И даром, что невезучесть в картах пророчит везение в любви.

В трактире, как водится, встретились приятели Муратова. В том числе и Конников с попойки у которого и началась для Даниила эта странная и запутанная история.

Слово за слово, бокал за бокалом, рюмка за рюмкой, и вот уже верные товарищи, наслушавшись про разбитое сердце Муратова, повели его в Большой Головин переулок с небезызвестное заведение «Рудневка», пользующееся самой широкой славой среди состоятельных клиентов. Там общими усилиями сыскали красавицу для лечения душевных ран.

Шампанское и вино лилось рекой. Веселые разговоры перемешивались с музыкой. Но ни одно из привычных развлечений не радовало нынче Муратова. И даже настойчиво требующая внимания красавица, которой добрый Конников щедро заплатил за развлечение друга, не могла вырвать Муратова из плена мыслей об Ольге.

Что стоит покупная любовь, когда ты вкусил сладость любви настоящей?

И как же так вышло, что он, Муратов, сам попал в капкан чувств, над которыми всю жизнь смеялся и которые презирал? А главное, как быть дальше?

Брак? Допустим даже так. Допустим, что он даже согласен добровольно сковать себя брачными узами. Обменять свободу на возможность призрачного счастья.

Но что же Ольга? Согласится ли она отказаться от своей мечты о свободе, чтобы быть с ним? А если и согласится, сможет ли он дать ей то, чего она достойна? Сможет ли сделать ее счастливой, чтобы она никогда не пожалела о принятом решении?

Вопросы роились в голове поручика, а ответа на них как не было, так и не появлялось.

Лилось вино, шутили друзья, плясали дамы. А он все думал, и думал, и думал…

С самого утра в усадьбе в Знаменском начался переполох. Кухарка готовила особое меню для столичного гостя. Горничные носились, готовя гостевые комнаты. Отец нарядился в парадный мундир. И только Ольга оставалась безучастна к приготовлениям.

«Гувернантка», а точнее Муратов, так и не возвратился. Но никто, кроме Ольги, не заметил его исчезновения.

Она ждала его в надежде поговорить о том поцелуе под старым дубом. В надежде признаться в чувствах, а дальше будь что будет. Пусть даже он не ответит взаимностью – такой, как он, едва ли захочет связать себя браком. Но если есть хотя бы малейший шанс… Ольге нужна была ясность.