Её прекрасные новые веки затрепетали и раскрылись. Мы использовали синтетические материалы, чтобы воссоздать их прежние, хрупкие покровы. Новые вышли куда прочнее, но сохранили всё очарование оригинала.

Глаза разведчицы забегали влево и вправо – стандартный первичный скан, который мы наблюдали каждый раз, когда кто-то из наших детей входил в сеть. Её системы инициализировались одна за другой. Огни пробежали от окулярных имплантов вниз по спине к конечностям – старым, переоборудованным, и новым, сложенным за спиной. Она села в ремонтном ложе; её крылья расправились, конечности вздрогнули.

По сети мы отправили ей предварительное приглашение в закрытый канал, созданный специально для неё. Мы отправили ей то же сообщение, что отправляли всем нашим детям:

– Доброе утро. Добро пожаловать во Флот. Как ты, милая?

Мгновенный, химический и нервный отклик. Её импланты задребезжали. Её огни вспыхнули. Первичный впускной клапан открылся.

Она начала издавать звуки.

Громко.

Непрерывно.

– А-а-а… – раздался вопль, сотрясший её армированную родную дыхательную систему. Поскольку мы перенаправили её функции на более эффективные техно-органические системы, дыхательные пути больше не были предназначены для подобного, но она всё равно пыталась. Органическая мышечная память – сильная вещь. – А-а, а-а, а-а!

И по сети пронесся столь же бессвязный шквал сигналов: страх, боль, паника, паника, паника.

Одна из её усовершенствованных конечностей вырвалась из креплений и опасно задергалась, алмазные насадки на сочленениях, которыми мы оснастили её углеродные пальцы, зловеще сверкнули. Нанитик 0016 вновь ввела пальцы в её впускной порт, подав быструю дозу успокаивающих гормонов. Недостаточную для того, чтобы вернуть ее в полубессознательное состояние, но достаточную, чтобы приглушить реакцию страха.

– Зачем? – сформировался в канале сбивчивый, исполненный ужаса вопрос. – Зачем, зачем, зачемзачемзачем?

– Доброе утро, дитя, – снова попытались мы. – Пожалуйста, не бойся. Ты была ранена, мы тебя починили.

– Что… – ответ, исполненный чистейшего отвращения; спазм в топливных системах, который, не будь они пусты, привел бы к немедленной аварийной продувке. – Чточточточто.

Мы отправили ей журнал выполненных работ. Мы полагали, это её успокоит. Наша нанитик проделала восхитительную работу. Аккуратно, быстро, эффективно.

Она оставалась в отключённом состоянии в течение следующих двенадцати часов.

Нанитик 0016 скопировала содержимое жесткого диска отключившейся разведчицы в техно-органический узел. Хорошо, что она это сделала. Иначе он продолжал бы деградировать с пугающей скоростью.

Это также означало, что мы получили доступ к воспоминаниям разведчицы, даже пока она оставалась в отключённом состоянии.

Мы провели поиск. Это не должно было занять много времени. В ней было сохранено всего лишь сорок звездных циклов данных. И все же содержавшиеся там воспоминания обладали столь высокой сенсорной сложностью – осязание, вкус, звук, целый вихрь органического опыта, – что их расшифровка потребовала времени.

Боль. Падение с дополнительной рамы на двух колесах. Маленькая, испуганная, розовая. Подхваченная, ноющая от боли, в объятия другой, более крупной разведчицы. Сестра?

(Мать)

Страх. Бег до полного изнеможения, неуверенный шаг на слабых посадочных опорах вверх по аппарели в ожидающий летательный блок. Бегство, утрата. Кричащая незрелая особь, лишенная даже самых базовых модулей. Маленькая, испуганная, розовая. Обернутые вокруг неё конечности, удерживающие её рядом, пока она задыхается от собственных воплей. Дочь?

(Сестра)

Печаль. Маленькое ложе для перезарядки… для отдыха. Наблюдение за тем, как звезды проплывают за огромным панцирем сестры-транспорта; аудиоканал, транслирующий: мы будем лететь так далеко, как сможем, мы не можем вернуться домой. Эта планета оказалась непригодна для наших нужд, но мы надеемся, что следующая станет нашим домом. Все еще розовая, но уже крупнее; лежит на мягкой посадочной подушке, обняв конечностями другую незрелую особь, меньше предыдущей, и издает звуки прямо над её покрытым нежным пушком черепом.

«Привет, малявка».

Сестра?

(Племянница.)

Надежда. Незрелая особь, теперь уже повзрослевшая, обхватила конечностями среднюю секцию разведчицы, пока они стоят в пусковом доке, сделанном целиком из металла. Это причудливое пространство, полное неестественных углов, запаха гари и снующих мимо других чудных органических разведчиц. Но незрелая особь крепко прижимает разведчицу к себе, уткнувшись лицом в её корпус.

– Ты ведь вернешься, правда? – издает она звуки. В воспоминаниях мы считываем страх, стоящий за этой интонацией.

Разведчица подает сигнал, приподнимая щечные щитки над впускным отверстием. Улыбка, подсказывает мне воспоминание.

– Я ведь должна доставить тебя в твой новый дом, верно?

(Племянница-дочь-племянница-дочь)

Затем, просто: (дом.)

Этого воспоминания оказалось достаточно, чтобы привести её системы в состояние покоя. Разведчица погрузилась в оцепеневшее сознание. Прошло еще двадцать восемь часов, прежде чем она открыла для нас свой личный канал.

– Чтотывысделали, – передала она слишком быстро, слишком привыкшая к речевой коммуникации, которая требовала куда больших мыслительных усилий. – Что... вы... со... мной... сделали.

– С тобой всё хорошо.

Мы хотели подбодрить её, но, судя по статическому напряжению, возникшему между нами, от такой близости она была не в восторге.

– Ты была сильно повреждена. Мы начали ремонт, чтобы спасти твою жизнь.

– Превратили… меня… в… это…

– Мы провели модернизацию там, где это могло принести пользу. Органические ткани трудно заменить, не вызвав негативной реакции.

– Модернизацию. Вы.

Она активировала аварийные сигналы, даже не осознавая этого. Повреждение. Повреждение. Потребность в ремонте. Только мы могли их слышать.

– Искалечили. Уничтожили. Разрушили.

– Мы усовершенствовали многие твои системы.

– Сделали. Из. Меня. Вещь.

– Мы сделали тебя похожей на наших дочерей.

– Дочь. Откуда. Вы. Знаете. Это. Слово? – по своей эмоциональной сети она неосознанно передала: Ты чудовище. Ты бездушная вещь. Ты меня пугаешь. Ты мне противна. Чудовище. Ты. Чудовище. Я. Чудовище. Чудовище. Чудовище.

– Потому что каждая единица этого флота – наше дитя.

Молчание. Замешательство.

– Кем. Это. Делает. Меня?

– Мы полагаем, тебе известен ответ.

Молчание.

Разведчице потребовалось время, чтобы научиться свободно передвигаться. Несмотря на изящество её модернизаций, её новой нервной системе требовалось время, чтобы привыкнуть к усовершенствованной скорости реакции. Большинство наших детей способны к полёту в ту же наносекунду, когда они покидают литейную. Этой же разведчице потребовалось 43 часа, чтобы заново научиться ходить.

– Ненавижу. Вас, – передала она, спотыкаясь о гнездо и болезненно размахивая конечностями в воздухе.

– Ненавижу?

Недоумение. За которым последовало раздражение. Почему мы не должны знать, что такое ненависть? Разве мы не вызываем ненависть? Сквозь частный канал непрошено хлынули воспоминания. Огонь. Пламя. Падающие строения. Громкие, оглушительные вопли.

– Противоположность любви, – она с трудом издаёт хриплый звук, пытаясь говорить, и в голосе её – горечь. – Любовь – это…

– Мы знаем, что такое любовь.

Мы предложили воспоминание в ответ. Сотворение нашей дорогой Первой Разведчицы. Какой сияющей и новой она была, когда мы спускали её со стапеля. Как мы сами полировали её броню своими рудиментарными обслуживающими манипуляторами, подгоняли под неё бронированный полетный каркас. Радость, когда сработали её посадочные опоры, а маневровые двигатели вспыхнули во время первого испытания. Её яркие, прекрасные сенсоры. То, как она испугалась первого притока внешних данных, и как мы позволили нашим переборкам тихо гудеть, чтобы успокоить её.