— Не рассказывайте, — посоветовал Митя. — Я, например, в донесении этого указывать не собираюсь.

На дорогу вышли втроём. Впереди Карась с палкой в здоровой руке. За ним я и Светлов, который висел у меня на плече.

Головной танк остановился метрах в тридцати. «Шерман». Опознал я его сразу, спасибо компьютерным играм. С брони спрыгнули двое. Первый — сержант. Здоровый, небритый, с автоматом. Он лениво махнул стволом, мол, подходите. Было заметно, что вся эта процедура за последние дни ему порядком надоела.

Нас обхлопали по карманам. И только после этого я открыл рот.

Мой английский — это школа, кино и интернет. Для беседы о погоде маловато. Но нужные слова я помнил.

— We are not Germans. (Мы не немцы.) Russians. Soviet officers. (Русские. Советские офицеры.)

Сержант завис. Посмотрел на мои унтерские погоны. На Мишкины фельдфебельские. На Митю в шинели с чужого плеча. Потом снова на меня.

— Holy shit, — отчётливо произнёс он.

Это я понял без перевода.

Я проснулся от мата. Забористого, русского. В коридоре кто-то от души крыл санитара, уронившего носилки. Честное слово, ничего приятнее я в жизни не слышал.

С того дня, как мы вышли к американцам, прошло несколько дней. И все они в моём сознании почти стёрлись.

Как нас передавали своим, помню кусками. Состояние было препоганейшее. Организм, поняв, что фрицы остались позади, решил: пошло всё к чёрту — и норовил отключиться.

Сначала были американский полевой госпиталь, палатка, врач в очках. У входа торчал часовой. Вежливый, улыбчивый, но с автоматом. Оно и понятно. Союзники союзниками, а трое мутных типов в немецком тряпье — это трое мутных типов.

Светлов, едва у него заворочался язык, потребовал связать его с советской военной миссией. Я, честно говоря, понятия не имел, что такая вообще существует. Оказалось, существует, причём давно. С прошлого лета в Париже сидит наш генерал с целым штатом офицеров, представитель при штабе союзников. Ближе, чем в Париже, людей в советской форме и с полномочиями у американцев просто нет. До встречи на Эльбе оставалось больше трёх недель. Это я знал точно, а вот остальные пока не догадывались.

Митя назвал фамилию, после которой американский полковник поскучнел и пошёл звонить. Про штольню никто из нас не сказал ни слова. Разведгруппа, выходили из немецкого тыла, остальное доложим своему командованию. Янки, по-моему, не очень поверили, но настаивать не стали.

Через сутки прилетел наш подполковник, и дальше всё завертелось. Самолётов было два. Первый, американский «Дуглас», довёз нас до Парижа. Второй пошёл уже к своим. Напрямик там лететь часа четыре. Только напрямик нельзя, посередине пока ещё лежит Германия вместе с зенитками и остатками люфтваффе. Поэтому добирались кружным путём, через юг, с посадками. Где именно садились, не скажу. Я эту дорогу благополучно проспал.

В любом случае нам неимоверно повезло, что Светлов был с нами. Оставь мы его в штольне, не знаю, попали бы к своим или нет. Оказывается, если майор госбезопасности очень хочет домой, договориться можно с удивительной скоростью.

Потом помню, как нас доставили в госпиталь. Уже наш. Американцы подлатали и меня, и Митю и даже помогли Карасю, но чисто для приличия. Ещё и накачали чем-то. Официально обезболом, в реальности, думаю, это была какая-то медицинская дурь. Возможно, рассчитывали, что мы станем более разговорчивыми. Ни хрена не вышло. От их уколов и я, и Митя просто дрыхли и ни черта не желали говорить вообще. А Карась от уколов вообще отбрыкался. Мрачно пообещал сломать руку американскому врачу, если тот попробует что-то сделать. Перевязали — и достаточно.

И вот наше первое утро на родной земле. Сознательное утро. Я повернул голову, посмотрел на соседнюю койку.

Там лежал Светлов, с ногой, замотанной от бедра до колена. Вроде бы спал. Или весьма натурально делал вид.

Дверь тихонько скрипнула, в палату просочилась… Скворцова. Я решил, что брежу. Потом она подошла ближе, взяла меня за запястье, посчитала пульс и велела не таращиться. Ну нет. Галлюцинации так уверенно себя не ведут.

— Знаете, Соколов, когда вас ночью доставили, я сначала глазам не поверила, — сообщила Елена Сергеевна. — Но потом, учитывая, в каком вы были состоянии, поняла: в принципе, для вас это вполне естественно. Вот так сваливаться на голову с ранением в плече.

Пока Скворцова делала мне перевязку, я просто таращился на неё в оба глаза. Она это видела, но ничего не говорила. Загадочно улыбалась и периодически поглядывала на меня.

Когда закончила, не ушла. Села на табурет возле койки, поправила прядь. Ту самую, которая вечно лезет из-под косынки.

— Номер полевой почты помните, Соколов? — спросила Елена Сергеевна всё с той же загадочной улыбкой.

— Пятьдесят одна тысяча двести сорок шесть. Литер «Б».

— Надо же, — она усмехнулась. — Значит, можно ждать письма? Если, конечно, не будете в очередной раз бегать под пулями или истекать кровью.

Вот тут следовало сказать что-нибудь умное. Но я вместо этого спросил:

— Елена Сергеевна, вы в кино ходите?

— Куда? — удивлённо переспросила она.

— В кино. После войны. Я куплю билеты и буду ждать под часами. Как порядочный.

— Под какими часами? — Во взгляде Синеглазки появилось уже откровенное веселье.

— Под любыми. Найдём.

Скворцова помолчала, потом спросила:

— Соколов, вы, наверное, ещё не отошли после ранения? Нельзя верить тому, что говорит мужчина, лёжа в госпитальной постели.

— Могу повторить стоя.

— Повторите. Когда разрешу вставать. — Она поднялась, одёрнула халат. — И вот что, Соколов. Мне надоело гадать, живы вы или нет. Поэтому считайте, что вы теперь мой. Вместе со всей вашей службой.

— В каком смысле? — уставился я на неё как идиот.

Странное дело. В присутствии этой женщины у меня начало развиваться скудоумие.

— Во всех. И предупреждаю, в кино точно опоздаю.

— Знаю, — сказал я.

Она вышла. С соседней койки донеслось деликатное покашливание.

— Поздравляю, Соколов, — произнёс Митя, не открывая глаз.

Спал он, как же.

Карась явился через час. Свежая перевязь, чистая гимнастёрка, физиономия довольная. Уселся ко мне на койку, прямо в ногах.

— Ну что, калеки. Был я у Вадиса. Новостей две, и обе шикарные. Первая. — Мишка зыркнул в сторону комсомольца. — Оказывается, наш Митя успел уже отчёт отправить куда следует. Первичный, так сказать. Там написано, что решение идти на объект принял лично майор госбезопасности Светлов. Как старший по званию. А группа капитана Карасёва действовала по его приказу. Понял, Соколов? Мы с тобой ничего не нарушали. Мы выполняли приказ майора. Про которого, правда, не знали, что он майор, но это уже мелочи.

— А кто собирался доложить всё как есть? — поинтересовался я у соседней койки.

— Я и доложил как есть, — ответил Светлов. — Просто не всё.

— И про ранец? — уточнил я.

— Документация уничтожена взрывом вместе с объектом, — невозмутимо ответил Светлов. — Это правда, старший лейтенант.

— Вторая, — продолжил Карась. — Нас троих ждут в Москве. Как только вы оба оклемаетесь, нас отвезут. К кому, не сказали. Но Вадис, когда читал бумагу, встал. Сидя такое, видать, не читают.

Тут всё ясно. Думаю, у большого начальства возникло очень много вопросов. И все они такие, что отвечать придётся долго.

— С вами полетит врач. А то товарищ майор у нас сильно простреленный, — добавил Мишка и расплылся в улыбке. — Угадаешь кто, старлей?

Я приподнялся на локтях и с недоверием посмотрел на Светлова.

— Чего? — отозвался тот на мой немой вопрос. — Доктор Скворцова — высококвалифицированный специалист. Считаю её кандидатуру наиболее подходящей для сопровождения.

Карась помолчал, потом выдал:

— Слушай, старлей… Я тут подумал. Вот возьмут наши Ангермюнде, надо бы туда заскочить. Девчонку эту найти. Марту. С пацаном. Чисто проведать. Старик там один, время голодное. Позаботиться надо.