Первый же час дал мне больше, чем вся вчерашняя вылазка.

Машины шли двух сортов.

Одни — свои, привычные. Такой «блиц» подкатывал, часовой ещё издали узнавал водителя, махал рукой, шлагбаум полз вверх раньше, чем грузовик тормозил. Пара слов, смешок, сигарета через окно — и проезжай. Бумаги при этом никто и не думал разворачивать. Своих знали в лицо.

Другие — чужие. Редкие. Когда подъезжал такой автомобиль, всё менялось. Часовой перегораживал дорогу, поднимал ладонь. Машина останавливалась. Далее шла долгая возня с документами. Водитель протягивал из кабины бумаги, часовой листал, шевелил губами, обходил кузов, заглядывал под тент. В общем, этих проверяли более основательно. Но опять же не настолько, чтобы совсем была задница.

На посту стояли трое. Первый — унтер. Приземистый, с бычьей шеей. Он в основном и проверял бумаги. Прежде чем взять их, внимательно скользил взглядом по лицу водителя, потом обходил кузов. Даже тент задирал.

Второй — молодой, длинный, постоянно жался и припрыгивал. Мёрз, надо полагать. Штурмман из вчерашних новобранцев, которых под конец войны стали грести уже совсем зелёными.

Вот этот был раздолбай, каких поискать. Когда проверял он, всё выходило вдвое быстрее и вполовину небрежнее. Бумаги брал не глядя, кузов обходил через раз, а то и вовсе оставался у кабины. Несколько раз я видел, как он зевал и даже не пытался скрыть, насколько ему все скучно.

Третий держался особняком. Постарше, лет за сорок, кряжистый, с обвисшими усами. Роттенфюрер. Этот службу тянул без огонька, но и без халтуры — ровно настолько, чтобы начальство не придралось.

Бумаги смотрел, но по диагонали. Лицо водителя сверял вполглаза. К кузову подходил, только если что-то цепляло. Не служака и не разгильдяй, а нечто среднее. Обычный фронтовой работяга из тех, кто своё уже отвоевал и теперь мечтает об одном — дожить до конца, желательно целым. Такие не геройствуют и лишний раз нос никуда не суют. Но и мимо явной наглости не пройдут.

Часа через два на дороге показалась легковушка. Не «блиц» и не грузовик. Чёрный «хорьх». Чистенький, лаковый. Для этой глуши машина редкая. Такие обычно возят начальство.

Я толкнул Сидорчука локтем, кивнул в сторону дороги. Мол, гляди. Старшина оторвался от наблюдения за периметром, тоже уставился на ворота.

Машина подъехала к шлагбауму.

Унтер не стал махать рукой, как своим. Вышел на середину дороги, поднял ладонь. Стой.

Значит, машина незнакомая.

«Хорьх» остановился. Я не отрываясь наблюдал ха происходящим в бинокль.

Унтер подошёл к водительской двери, наклонился к окну. Что-то сказал. Потом протянул руку ладонью вверх. Слов отсюда, конечно, не слышно, но и без них понятно. Документы требует. Всё по инструкции.

Задняя дверь открылась. Из машины выбрался офицер. Шинель, фуражка. Звание не разглядеть, но по тому, как он двигался, — точно не лейтенант. Не спеша, вразвалочку он приблизился к унтеру, встал напротив. Пару секунд смотрел на него. Возможно что-то говорил. Фриц стоял ко мне спиной его лица я не видел.

А потом медленно стянул с рук кожаные перчатки и наотмашь ударил унтера по лицу. Раз, другой. Прямо этими перчатками. Даже мараться не стал.

— Ох ты ж… — тихо выдохнул Сидорчук.

Унтер вытянулся, руки по швам. Стоит, терпит. Даже не дёрнулся.

Тут из машины выскочил ещё один. Сопровождающий. То ли адъютант, то ли охранник. Подошёл к унтеру сбоку и без лишних разговоров двинул ему прикладом под дых. Унтер сложился пополам и рухнул на колени.

Двое других часовых стояли возле шлагбаума, как истуканы. С места не сдвинулись. Оно и понятно. Кто ж полезет заступаться, когда офицер воспитательную работу проводит? Себе дороже.

Важный сказал унтеру ещё что-то напоследок. Видимо, пожелал крепкого здоровья. Затем сел обратно в машину. Шлагбаум тут же пополз вверх, «хорьх» въехал на территорию и покатил к штольне.

Унтер ещё какое-то время стоял на четвереньках посреди дороги. Потом кое-как поднялся и, держась за живот, поплёлся к караулке.

— Вот тебе и порядок, — хмыкнул Ильич. — Немецкий.

Я промолчал. В голове уже крутились мысли. Причём очень даже интересные.

Что мы имеем? Унтер всё сделал по уставу. Незнакомая машина — проверь документы. Проверил. И получил по роже на глазах у своих же. За служебное рвение, можно сказать.

Как он себя поведёт, если к шлагбауму ещё раз подъедет чужая машина с незнакомым офицером? Да сто процентов побоится снова тормозить. Рожа у него одна, и она ему дорога. Скорее махнёт рукой, чтоб проезжали, лишь бы опять не огрести.

Теперь самое главное. Караул у них, судя по всему, суточный. Утром, когда мы только залегли, как раз была смена. Я видел своими глазами. Значит, до завтрашнего утра на воротах будут стоять эти же трое. И этот же унтер. С отбитым животом и очень свежими воспоминаниями.

Вывод напрашивался сам собой. Если идти, то сегодня. Ночью. Завтра заступит другая смена, которой никто морду не бил. Как там будут относиться к проверкам, неизвестно. Может, ещё строже.

Только имелась одна загвоздка.

Этот хрен в фуражке сейчас находился внутри. Кто он такой — непонятно. Зачем приехал — тоже. Может, проверяющий. Может, из людей Каммлера. А может, вообще какая-нибудь шишка из Берлина. Соваться в штольню, пока там крутится начальство, — идея хреновая. Начальство — это всегда лишние глаза, лишняя суета и лишний интерес ко всему вокруг. Нам такого счастья не надо.

Значит, надо дождаться, когда он уедет.

— Лежим дальше, — шепнул я старшине. — Пока этот фашист в перчатках обратно не выкатится.

Сидорчук вздохнул, но спорить не стал. Поёрзал, устраиваясь поудобнее на холодной земле.

Ждать пришлось долго. Часа три, не меньше. Я уже начал думать, что офицер там заночевать решил. За это время к воротам подъехали ещё две машины. Обе свои, обе проскочили без остановки. Унтер к шлагбауму больше не выходил. Отсиживался в караулке. Машины встречали двое других — молодой штурмман и роттенфюрер.

Наконец из тоннеля выкатился знакомый «хорьх». Шлагбаум подняли загодя, ещё до того, как машина подъехала. Часовые вытянулись в струнку. «Хорьх» проскочил мимо, даже не притормозив, и скрылся за поворотом в сторону городка.

Ну вот. Теперь можно.

— Всё, Ильич, уходим.

Я начал осторожно отползать назад, в глубину ельника. Когда оползли на безопасное расстояние, поднялись на ноги и двинули к своим.

— Ну что, товарищ старший лейтенант? — спросил Сиорчук тихонько, — Надумали чего?

— Надумал. Сегодня ночью заходим. На нашей машине. Светлов снова играет офицера.

Сидорчук даже споткнулся на ходу от неожиданности моего заявления.

— На нашей? Так её ж здесь уже видели. Когда груз привезли. Запомнили небось.

— Не эти, — ответил я. — Тогда у ворот другая смена стояла. Сегодня среди караульных нет ни одной знакомой морды. Эти нас в глаза не видели. Ни нас, ни машину.

Ильич почесал затылок, прикидывая.

— А чего это офицер ночью приехал? Спросят же.

— Кто спросит? Унтер? — усмехнулся я. — После сегодняшнего? Да он к незнакомому офицеру теперь на пушечный выстрел не подойдёт. Сам видел, чем это заканчивается. Днём один начальник приехал, ночью другой. Мало ли какие у начальства дела. Тем более Митя орать умеет. Если надо, ещё добавит.

Сидорчук хмыкнул, покачал головой.

— Ну, может, и сработает.

— Сработает, — уверенно заявил я.

Хотя, честно говоря, уверенности у меня было процентов на шестьдесят. Но другого варианта всё равно не имелось.

Светлов мой план выслушал молча. Не перебивал, не хмыкал, не закатывал глаза. Сидел на поваленном стволе, сцепив пальцы в замок, и смотрел куда-то мне за спину.

Карась отреагировал проще.

— То есть мы подъедем к воротам, — повторил он. — На нашей машине. Туда, где уже засветили свои рожи. И нас пропустят.

— Да, — кивнул я Мишке.

— Хм… Потому что какому-то унтеру сегодня дали по морде? — подозрительно ехидным голосом спросил капитан.