Составов — не сосчитать. Мне нужен тот, что вот-вот тронется.

Определить это оказалось несложно.

Поезд, стоящий под парами, видно сразу. У паровоза в голове — движение. Кочегар шурует в топке, из трубы валит густой дым, над котлом дрожит горячее марево. Стравливается пар, шипит, окутывает колёса белыми клубами. Сцепщик проходит вдоль вагонов, проверяя сцепки. Обходчик с молоточком на длинной ручке простукивает буксы. Всё это означает одно: поезд готовят к отправлению.

Такой состав нашёлся через два пути от нас. Товарняк, длинный, гружёный. Паровоз пыхтел, набирая давление. Обходчик как раз добивал последние вагоны в хвосте — простучал буксы, махнул кому-то рукой и потопал вдоль состава к голове, к паровозу. Сцепщик потянулся следом. Хвост они прошли. Значит, здесь, в конце, персонала больше не будет, а сам поезд тронется с минуты на минуту.

А главное — стоял он на путях, уходящих на северо-запад, в глубь ещё удерживаемой немцами территории. На Пренцлау, а дальше в Мекленбург. То есть покатит наш фельдфебель совсем в другую сторону, по другой ветке, прочь от нашего маршрута.

Идеально.

Я прикинул путь. От закутка до хвоста товарняка — метров тридцать открытого пространства. Не бог весть сколько, но с бесчувственным телом на руках эти тридцать метров могут стать проблемой. Если посреди дороги нарисуется патруль или просто случайный свидетель — объяснить, куда и зачем двое солдат волокут третьего, голого и связанного, будет затруднительно. Выход в данном случае один. Бросать фрица, а потом очень быстро валить. Пока нас не взяли.

Зато у самого хвоста теперь было пусто. Обходчик со сцепщиком ушли вперёд, к паровозу, — их дело здесь закончилось. Ни одной живой души. Лучшего момента не подгадать: проверку закончили, а тронуться ещё не успели. Значит, надо шевелиться.

Я вернулся к Сидорчуку.

— Определился, — шепнул старшине. — Товарняк, через два пути. Хвостовой вагон, крытый.

— Понял, — кивнул Ильич.

Мы подхватили спелёнатого немца — я под мышки, старшина за ноги — и шустро двинулись через пути к товарняку. Пока тащили, я всех святых перебрал в голове, дал кучу обещаний. Бросить курить, не нарушать устав, быть хорошим мальчиком — лишь бы всё получилось.

Хвостовые вагоны оказались крытыми, с раздвижными дверями. Одна из них была приоткрыта — щель в ладонь шириной. Внутри, в темноте, угадывались штабеля каких-то ящиков. То, что надо. Ильич тихонечно отодвинул створку пошире, я закинул фельдфебеля внутрь, забрался следом. Оттащил фрица поглубже, за ящики, в самый угол. Выбрался на улицу и задвинул дверь обратно.

Всё.

Мы с Сидорчуком, не сговариваясь, двинули обратно к «Опелю». Порознь, разными путями, как и пришли к вокзалу.

Узел с формой я нёс под мышкой, завёрнутый в шинель. Обычное дело — солдат тащит своё барахло.

Первый пункт из нашего «списочка дел» был закрыт.

Форму Карась натянул прямо в тупике, у машины. Китель фельдфебеля сел на капитана сносно — в плечах даже с запасом. Чуть коротковат в рукавах, но кто там будет приглядываться. Ему же не по подиуму рассекать.

Сапоги вообще оказались тютелька в тютельку. Шинель тоже села как влитая. Через пять минут, потраченных на переодевание, перед нами предстал бравый немецкий фельдфебель. Ну, почти бравый. Рожа у Мишки для истинного арийца была всё-таки простовата и хитра одновременно, но на общем фоне все эти мелочи терялись. Главное — ему рта не открывать, тогда вообще всё идеально.

— Ну как? — Карась одёрнул шинель, покрутился. — Похож на защитника рейха?

— Вылитый, — заверил я. — Только не улыбайся. Ты когда улыбаешься, хочется подальше спрятать кошелёк, даже если его нет. И покрепче держать собственные сапоги.

После Мишкиной трансформации было принято решение — прежде чем поедем в город, надо подготовить состав к отправке, чтобы не терять время. Если фотографа всё-таки не найдём — взорвём эшелон с паровозом, разница невелика. Если же с документами всё выгорит, вернёмся, а поезд уже готов ехать к Кравинкелю.

Выбивать отправку эшелона пошёл, конечно, Светлов. Я топал вслед за ним, куда же «штурмбаннфюреру» без сопровождения. Сидорчук и Карась остались в машине.

Майора мы нашли всё в той же прокуренной комнатёнке. За прошедший час обстановка тут не изменилась, только суеты прибавилось. Телефоны по-прежнему звонили, унтеры по-прежнему орали в трубки, гауптман носился с бумагами как ошпаренный. Война с несуществующими диверсантами шла полным ходом.

Комендант, завидев Митю, подобрался. Он, похоже, успел свыкнуться с мыслью, что от этого страшного офицера СД никуда не деться, и теперь взирал на него с обречённой готовностью.

— Герр штурмбаннфюрер, — вытянулся фриц. — Всё делаем. Оцепление у леса усилили, прочёсывают. Пока никого не нашли, но…

— Я в вас верю, герр майор, — оборвал его Митя ледяным тоном. — Вы несомненно разберётесь с диверсантами. Но конкретно сейчас меня интересует мой груз. Он всё ещё стоит.

— Так ветка… — начал было майор.

— Прекратить!

Светлов в два шага оказался возле комендантского стола и со всей дури долбанул по нему кулаком.

Стол был низкий, поэтому Мите пришлось немного наклониться. Однако его жест от этого ничуть не утратил ярости. Ну точно, чистый эсэсовец. Прямо гордость берёт.

А ещё берёт сомнение.

Я и прежде думал, что из Светлова лейтенант очень хороший, особенно когда он таращит свои глазища и строит из себя идиота, но на самом деле звание у нашего комсомольца повыше будет. Сейчас в этом убедился. Митя умеет командовать и нагонять жути. Это опыт, такое не сыграешь.

— Мой груз стоит на вашей чёртовой станции, потому что никто здесь не работает как положено!

Светлов выпрямился, уставился на майора гневным взором. Тот снова начал бледнеть. Замер навытяжку перед «штурмбаннфюрером», но с противоположной стороны стола, не торопился оттуда выходить.

Стол для фрица служил защитой. Он, похоже, искренне опасался рукоприкладства. «Штурмбаннфюрер» явно с психикой не дружит, чёрт его знает, что от него ждать.

— Вы! — комсомолец ткнул пальцем в коменданта. — Это вы виноваты, что груз государственной важности гниёт в самой заднице вашего угла. Ваша нерасторопность и небрежное отношение к службе. Это, майор, называется саботаж.

Слово «саботаж» подействовало на фрица, как удар под дых. Он побледнел ещё сильнее, сглотнул. И, по-моему, сделал маленький шажок к окошку. Комендант на полном серьёзе рассматривал вариант побега, если ситуация станет совсем непоправимой. Пока что старший офицер СД только орал, но что он устроит, когда орать ему надоест, — совершенно не понятно.

— Что я должен сделать, герр штурмбаннфюрер? — спросил майор дрожащим голосом.

— Подготовить состав к отправке. Немедленно. — Митя подошёл к висевшей на стене схеме путей, ткнул пальцем. — Подать паровоз. Свободный. Сюда, на двенадцатый. Состав включить в ближайшую отправку. Приоритет — над всем, что стоит на узле. Плевать на очередь, плевать на график. Первым уйдёт мой эшелон.

Майор растерянно замялся, переступил с ноги на ногу. Ситуация из плохой стала для фрица откровенно хреновой. СД можно бояться сколько угодно, но для отправки эшелона коменданту придётся влезть в железнодорожную кухню, где своя иерархия, свои начальники и свой ад.

— Герр штурмбаннфюрер, паровозы распределяет служба движения. У них разнарядка, я не могу просто…

— Можете. — Митя нахмурился, посмотрел на фрица, от его взгляда майор словно уменьшился в размерах. — Вы комендант узла. На вашей станции находится груз с грифом Шестого управления. Вы имеете полное право потребовать локомотив вне очереди. А если начальник депо начнёт возражать — передайте ему, что его возражения я лично внесу в рапорт. Вместе с вашими. Уверен, после этого паровоз найдётся очень быстро.

Комендант всё понял. Он метнулся к одному из телефонов, крутанул ручку, вцепился в трубку и заорал — то ли на диспетчера, то ли на депо. Выкрикивал про особый груз, про приоритет, про Шестое управление. С той стороны, видимо, попытались что-то возразить, но майор, воодушевлённый присутствием СД за спиной, рявкнул про трибунал так убедительно, что возражения тут же стихли.