Сейчас девчонка запомнит только группу военных, которая везла пленного. Ну, может, в её голове ещё отложится моё происхождение. Остальное сотрётся через час. В случае, если запихнём в машину и довезём до города, всё будет выглядеть совсем иначе. Во время пути девушка заметит ещё какие-то нюансы или детали. Нам такое точно не надо.

Но с другой стороны, то, что мы оставили их в этой чёртовой деревне…

— У нас не было другого выхода, — высказался вдруг Светлов. Естественно, по-немецки.

При этом он даже головы не повернул. Так и смотрел вперёд, вздёрнув свой почти что арийский подбородок.

— Выход есть всегда, — тихо произнёс Карась.

Но ему уже никто не ответил.

К Ангермюнде мы добрались часам к четырём утра. Ну как добрались? Доскакали по ухабам. Просёлок после Гросс-Тифенбаха оказался ничуть не лучше, чем до него. Когда «Опель» выехал на дорогу и влился наконец в поток транспорта, двигавшегося на запад, мы все дружно выдохнули. Даже Светлов.

Здесь тоже автомобили шли плотно, но это уже была в основном немецкая армия. Грузовики, тягачи, буксируемые орудия. По обочине топала пехота фрицев — серые, сгорбленные фигуры, совсем не похожие на тех уверенных, наглых захватчиков, которые в июне 1941-го напали на Советский Союз.

Между ними, вклиниваясь где получится, протискивались единичные гражданские подводы. Их было значительно меньше. Держались они робко, жались к краю. Понимали, кто на этой дороге в приоритете. А главное — никаких коров!

Впереди, там, где должна находиться станция, темнота была гуще обычного. Только раз, потом другой, небо на западе распорол длинный белый луч — зенитный прожектор пошарил по облакам и погас. Далеко в стороне, низко над горизонтом, тлело красноватое зарево. Догорало то, что оставила после себя авиация в один из прошлых налётов.

Наша цель пряталась именно там, в этой черноте. Огромное хозяйство, которое работает круглые сутки и при этом старательно притворяется, будто его нет. Стандартная тактика во время войны. Освещённый ночью узел — это мишень, обведённая для бомбардировщика жирным кругом.

Сидорчук сбросил скорость, пристроился в хвост тягачу. Деваться всё равно было некуда — поток двигался единой массой, со скоростью пешехода. Радовало одно — он хотя бы не стоял на месте.

— Нам предстоит первая серьёзная проверка, — тихо сказал я по-немецки.

Мишка завозился, вытянул шею, глянул в окно.

— Ясен хрен, тут по-другому и быть не может, — буркнул капитан. — Ангермюнде — основательный железнодорожный узел. Не полустанок в чистом поле, а нормальная узловая станция, где сходятся несколько веток. Через такие немцы сейчас тащат на запад всё, что успевают вывезти. Заводы, архивы, людей, награбленное. Значит, и порядки здесь другие. Не то что на шоссе, где полевые жандармы шерстят колонну в поисках дезертиров. Будут проверять всерьёз.

— Это что-то меняет? — отозвался с переднего сиденья Светлов. — Мы обсуждали все сложности заранее. Одно дело — проскочить дозор в поле. Другое — соваться на станцию, забитую войсками, комендатурой и особыми командами. Здесь удостоверением не отмашешься так легко. Они эти удостоверения видят каждый день.

Митя высказался и замолчал. Пожалуй, это была его самая длинная речь с момента, как мы покинули Управление. Так понимаю, комсомолец подссывает ничуть не меньше нашего. А мы, чего уж скрывать, все подссываем. Потому что операция реально выглядит как одна большая афера.

— Подъезжаем к посту, — доложил Сидорчук.

Я вытянул шею, посмотрел вперёд.

Метрах в двухстах от машины, ровно по прямой, дорога сужалась. Поток транспорта буквально вливался в горловину, где стоял шлагбаум — обычная полосатая жердь на противовесе, перекрывающая проезд. Слева от неё виднелся приземистый домик. Бывшая будка путевого обходчика или что-то в этом роде. В окнах горел свет, слабый, приглушённый. Рядом стояла бочка с намалёванным фашистским крестом. В бочке тлели угли. Вокруг неё грелись несколько фрицев.

Двое жандармов не спеша проверяли машины и обозы. Каждого останавливали, светили фонарём, затем требовали документы для изучения. Кого-то пропускали сразу, кого-то отгоняли на площадку, расположенную сбоку от дороги. Видимо, для уточнения информации или более тщательной проверки. На пятаке уже скопилось с десяток машин и подвод.

— Всем быть максимально готовыми, — негромко сказал Карась. — Лемке и Риббех молчат, как договаривались. Говорит штурмбаннфюрер. Я делаю вид, что вот-вот отдам концы. — Мишка хмыкнул. — У меня самая лёгкая роль. Валяйся себе на сиденье да громко испускай стоны.

Капитан помолчал мгновение, а потом совсем другим тоном добавил:

— Если что-то пойдёт не так, будьте готовы применить силу.

Сидорчук молча кивнул. Светлов вообще не ответил.

С Митей снова начали происходить метаморфозы. Он изменился. Спина выпрямилась, подбородок пошёл вверх, лицо застыло в той брезгливо-равнодушной маске, которую мы уже видели после дамбы. В машине теперь сидел штурмбаннфюрер Отто Раабе. Эсэсовец, который делает всем вокруг одолжение уже тем, что снизошёл до разговора.

Минут через пятнадцать наш «Опель» дополз до самого поста. Тягач впереди пропустили, он, взревев, укатил за шлагбаум. Настала наша очередь.

Сидорчук остановился в нескольких метрах от шлагбаума. Заглушать мотор не стал, оставил работать на холостых.

Тут же возле автомобиля нарисовался жандарм. Немолодой, с фонарём и неизменным горжетом на цепи. За ним, чуть позади, маячил второй, помоложе. Оба фрица держали автоматы наготове, на тот случай, если что-то пойдёт не так.

Судя по всему, эти двое контролируют шлагбаум и первый досмотр. Всё, что сложнее приказа «стой, покажи документы», уже не их ответственность — для более сложных и серьёзных случаев в домике сидит дежурный офицер комендатуры. Жандармы просто фильтруют поток транспорта и решают, кого можно пропустить, а кому надо наведаться к дежурному.

— Ausweise (Документы), — потребовал первый, поднимая фонарь.

Коротко, без пояснений и пока без дополнительных вопросов.

Одновременно луч его фонаря прополз по кабине. Остановился на Сидорчуке, потом переместился на Светлова. Естественно, митину форму фриц разглядел. Он завис на мгновение, будто сомневался, как лучше поступить — сразу отойти в сторону и пропустить тачку с эсдэшником или всё-таки действовать по уставу.

Сомнения жандарма испарились ровно в тот момент, когда свет фонаря ушёл назад и наткнулся на Мишку.

Светлов не стал ждать, пока фриц осознает открывшуюся перед ним картину — советскую форму на пленном и наручники, пристёгнутые к стойке. Митя опустил стекло, высунул руку с раскрытым удостоверением.

— Штурмбаннфюрер Раабе, Шестое управление, — произнёс он ровно, без какой-либо эмоции. — В машине находится важный арестант. Пропускайте.

Жандарм посветил в удостоверение — Светлов милостиво позволил изучить документ, — пошевелил губами, читая текст. Потом еле заметно поморщился, предчувствуя, какую реакцию у офицера СД вызовут его следующие слова, и с какой-то виноватой интонацией заявил:

— Никак нет, герр штурмбаннфюрер. Приказано транзитные документы на арестованных предоставлять дежурному для проверки. Исключений нет ни для кого, герр штурмбаннфюрер.

— Дежурному? — переспросил Светлов таким тоном, будто намеревается плюнуть жандарму прямо в рожу.

Тот на всякий случай даже немного отстранился.

— Да, простите, герр штурмбаннфюрер. Дежурный по контрольному пункту сидит вон там. — Фриц махнул рукой в сторону домика. — Проверка займёт пять минут, не больше. Формальность. Сами понимаете. Сейчас требуется максимальная бдительность.

Фриц не сказал вслух, что означает это уточнение «сейчас». Но суть его фразы и без того была понятна. Сейчас — это когда советская армия наступает вермахту на пятки. Когда за любым кустом могут сидеть диверсанты.

Светлов хмыкнул, помолчал ровно столько, чтобы жандарм ощутил всю глубину своей ничтожности. Потом кивнул и высокомерно-ублюдочным тоном произнёс: