— Куда доедем, Соколов? Ты хоть знаешь, куда едешь?

— На запад.

— Отлично. — Капитан откинулся на спинку сиденья. — На запад он едет. Колумб хренов.

Небо в зеркале начало сереть. Рассвет догонял нас сзади, с востока.

— Соколов, — тихо позвал меня Митя.

— Слушаю, товарищ майор.

— Где ранец?

Вот же человек. Нога прострелена, крови потерял немерено, едет в форме штурмбаннфюрера СД прямиком к американцам. А волнует его ранец.

— Остался там, — ответил я. — В суматохе его бросил, когда за вами возвращались. Сами понимаете, либо ранец тащить, либо вас.

Митя очень характерно засопел.

— Ты, майор, между прочим, тяжёлый, — не оборачиваясь, сообщил Карась. — Мы тебя еле допёрли. На двоих три руки. Куда там ещё ранец.

— Понятно, — произнёс наконец Светлов. Помолчал и добавил: — Внесу в список.

— Вносите, — согласился я, не оглядываясь.

Про себя подумал: «Это ты ещё не знаешь, что документы были брошены специально, а не ради твоего спасения».

Когда мы с Карасём бежали вниз, ранец висел у меня на плече. Примерно на середине лестницы я его снял и сунул в нишу, прямо на зелёные ящики. Поглубже, к самой стенке. Наверху собирался бумаги сжечь, а так вышло даже надёжнее.

Мишка это видел. Бежал следом, в двух шагах, и всё видел. Ничего не сказал ни тогда, ни сейчас.

Так что чертежи шизика остались под горой. Вместе с «Колоколом». Туда им и дорога.

К Верре мы спустились, когда уже совсем рассвело. По моим прикидкам, от штольни отмахали километров шестьдесят. За пять часов. Для ночи, гор и водителя с одной рукой результат, считаю, вполне приличный.

Мост через реку был ещё цел. Возле него возились сапёры, таскали к опорам ящики. Тут всё понятно. Подойдут американцы — моста не станет. Командовал сапёрами пожилой фельдфебель. Он вышел на дорогу, заглянул в машину.

Мы все трое активно изобразили бодрость духа. Светлов даже принял сидячее положение и прикрыл ногу.

Фриц увидел Митины погоны, вежливо сообщил, что обратно мы здесь уже не проедем. К вечеру переправу поднимут на воздух. А ещё, что американские танки с утра видели километрах в двадцати отсюда и что днём на шоссе лучше не соваться.

— У штурмбаннфюрера приказ, — ответил я.

С моим акцентом вышло так себе, но фельдфебелю было плевать. Он пожал плечами и махнул своим, чтобы пропустили. Мало ли на свете идиотов, которые рвутся навстречу смерти.

За мостом дорога опустела. И это мне сразу не понравилось. Ночью навстречу шли колонны, а сейчас — никого. Ни машин, ни подвод, ни пеших. Всё, что могло двигаться, с рассветом убралось с шоссе в лес и по деревням. Почему?

Минут через десять объяснение прилетело лично.

— Воздух! — заорал Карась.

Он, в отличие от меня, башкой крутил постоянно. Фронтовая привычка. Я посмотрел вперёд. Там, совсем низко, появились две точки. Точки очень быстро приближались и росли.

Раздумывать было некогда. Крутанул руль вправо, «Опель» слетел с шоссе, пропахал кювет и ткнулся мордой в кусты. Мы с Мишкой вывалились наружу, в две руки выдернули с заднего сиденья Светлова и вместе с ним скатились в канаву. Митя орал. Думаю, от боли, но не исключаю, что давал нам ценные указания.

Истребители прошли над самыми макушками деревьев. Пузатые, тупоносые, с белыми звёздами на крыльях. По шоссе и по кювету хлестнуло так, что нас засыпало землёй. Пока они разворачивались, мы отволокли майора подальше от машины. После второго захода «Опель» горел.

— Союзнички, мать их, — высказался Карась, отплёвываясь.

Справедливости ради, лётчиков можно понять. Сверху они видели немецкую легковушку на немецкой дороге. А то, что в ней едут три советских контрразведчика, которые ночью обрушили фрицам на голову целую гору, на крыше написано не было.

Дальше двигались пешком. Хотя «двигались» — слишком громко сказано. Светлова мы тащили на себе, он висел между нами и пытался прыгать на одной ноге. Каждые сто метров садились отдыхать. На первом же привале Карась одной рукой и зубами перетянул мне плечо куском рубахи. Раньше как-то руки не доходили. За два часа одолели километра полтора, не больше.

А потом мы услышали фронт. Не увидели. В первую очередь именно услышали.

Честно говоря, ждал я другого. За два года привык, что фронт — это когда гремит сплошняком, от края до края, и земля ходит ходуном. Здесь ничего подобного не было. Впереди, за леском, пару раз бухнуло. Потом коротко простучал пулемёт. И опять тишина.

Мы доползли до опушки, залегли в канаве.

Перед нами, метрах в четырёхстах, лежала деревня. Десятка два домов, кирха, перекрёсток. На перекрёстке фрицы устроили заслон. У крайнего дома торчал ствол зенитки, опущенный к самой земле, поперёк дороги лежали брёвна. Возле них суетился народ с фаустпатронами. Присмотрелся внимательнее и выругался. Половина — старики в гражданских пальто с повязками на рукавах. Вторая половина — пацаны лет по пятнадцать. Фольксштурм. Последний резерв тысячелетнего рейха.

За деревней поднимался столб чёрного дыма. Судя по всему, американская разведка сунулась, получила от зенитки и откатилась.

— Сейчас попрут, — уверенно сказал Карась. — Пехоту развернут и попрут.

Не попёрли.

Минут двадцать вообще ничего не происходило. А потом на перекрёсток начали падать снаряды. Не густо, не валом. Аккуратно, не торопясь. Пристрелялись и принялись за работу. Пара штук легла с перелётом, метрах в ста от нашей канавы, и мы втроём вжались в землю. Когда обстрел закончился, снова прилетели самолёты. Те же самые или другие, не знаю. Через полчаса от заслона остались перевёрнутая зенитка и горящие дома. Стариков с пацанами я больше не видел. Надеюсь, разбежались.

Только после этого на дорогу выползли танки.

— Суки, — оценил Мишка. В голосе у него слышалась настоящая злость. — У нас бы эту деревню рота взяла. С ходу.

— И половина роты там бы осталась, — добавил я.

Карась промолчал. Возразить ему было нечего.

Теперь предстояло самое весёлое. Что мы имеем? Из деревни в нашу сторону идёт колонна. На броне сидит пехота, злая после зенитки. А в канаве у дороги лежат трое. Один в форме немецкого унтера, второй — штурмбаннфюрер СД, третий — фельдфебель. Причём ни у одного нет даже паршивой бумажки, где было бы написано, кто он на самом деле.

— Ну и как мы им объясним, кто такие? — спросил Карась. Видимо, думал о том же.

— Никак. Сначала сдадимся, — заявил я уверенно.

— Чего⁈

— Сдадимся, Миша. В плен. Как нормальные немцы.

Капитан посмотрел на меня так, будто я предложил ему сплясать перед танком вприсядку.

Логика между тем была простая. Немцы сейчас сдаются американцам пачками. Ротами, батальонами. Те к этому давно привыкли. Вышел фриц с белой тряпкой и поднятыми руками — его обыскали и отправили в тыл. Стрелять в него незачем. А вот если из канавы вылезут трое в немецкой форме и с ходу начнут орать, что они русские контрразведчики, тут возможны варианты. Могут не дослушать. Поэтому сначала выходим как все, а разговоры разговариваем потом, когда на нас перестанут смотреть через прицел.

— Я за всю войну рук не поднимал, — мрачно сообщил Мишка.

— Тебе и не придётся. Одна у тебя не поднимается, во второй понесёшь тряпку.

Единственной настоящей проблемой оставался Митя. Вернее, его форма. Простого пехотинца американцы возьмут в плен и тут же про него забудут. С эсэсовцами у них разговор другой, и я их, честно говоря, понимаю.

Повернулся к Светлову, категорическим тоном велел:

— Китель снимайте, товарищ майор.

Спорить Митя не стал. Сам начал расстёгивать пуговицы. Китель с ромбом СД, фуражку и ксиву мы закидали землёй в канаве. Автомат, Митин «вальтер». Финку Мишка сунул в сапог. На Митю, оставшегося в нательной рубахе, накинули Мишкину шинель. Обычную, фельдфебельскую. Вместо белого флага приспособили кусок рубахи на палке.

— Расскажи кому — не поверят, — бурчал Карась, пока мы выбирались на дорогу. — Капитан Карасёв в немецких портках сдаётся в плен американцам.