Учебные вылеты третьего курса начались со второй недели и сразу в две смены: развозка в летные дни ходила вниз с полной загрузкой кадетами, и борттехник вписывал веса, не поднимая головы. Норма осталась прежней, восемнадцать в год, как будто над ней не властны ни курсы, ни программы, но подмены никто не отменял, а моя стопка заявлений, заряженных с вечера, за лето не разучилась лежать в нужном месте. К концу сентября тетрадь и книжка, сойдясь на семидесяти двух, начали расходиться снова, по копейке, как расходятся все честные хронометры, и меня это устраивало: механизм сверки был отработан до состояния ритуала, а ритуалы в моем хозяйстве держали не хуже сварки.

В один из таких вечеров она вернула мне долг, о котором я надеялся, что она забыла. Летом, после первого перегона, она предложила показать кривую убывания полезности своих замечаний, а я сказал «утром» и утром не спросил. Теперь, посреди штатного разбора, на экране питбоя развернулся график: полезность каждого замечания лета, отложенная по времени доставки. Кривая падала от первой секунды круто, как падает все, что не успели. К шестому часу от полезности оставались проценты. К моменту, когда я замечания читал, они стоили ноль целых и сколько-то сотых исходного.

— Показ произведен, — сказала она. — С опозданием на два месяца. Полезность показа за это время также убыла. Кривая прилагается.

И приложила вторую кривую: убывание полезности самого графика. Я впервые в жизни видел статистику, которая выглядела как воспитание. Смех в голос я в этом хозяйстве расходовал, как деньги, по большим статьям, но фыркнул честно.

— Записал, — сказал я. — Оба графика.

— Занесено. Раздел прогнозов просил передать, что воздерживается от выводов. По его тону я предполагаю, что ненадолго.

Дальше был обычный разбор, одиннадцать замечаний, все верные, все со штампом опоздания, и я в который раз отметил, что штамп этот с каждым месяцем читается все крупнее. Мысль я не развернул. Мыслям такого калибра положено вылеживаться, как поковкам.

Вечерами была нычка, разборы, архив упущенной пользы, пополнявшийся с прежней пунктуальностью, и свист над тумбочкой по ночам. Дом стоял. Дом дышал. Дом даже пел, на одной ноте, вполголоса, и я, засыпая, иногда думал, что за два года казенное железо кубрика, казенная гравитация плаца и казенная каша столовой сложились во что-то, что в описи не значится, а на прочность работает.

Тон сменился ночью, в середине октября.

Я проснулся не от звука, а от того, что звук стал другим. Кубрик спал. Крыльчатка держала обороты. А свист шел на полтона ниже. Не дрожал, не срывался, не набирал: просто держал другую ноту, так же ровно и чисто, как раньше держал прежнюю.

Я лежал и слушал. Так я слушал когда-то маршевый «Самовара»: четырнадцатилетний полузаяц на чужой койке, в железном брюхе, где все гудело, свистело со всхлипом и держало, и по звуку можно было прочитать больше, чем по всем приборам мостика. Маршевый тогда менял тон на наборе, когда челнок брал груз в полтора норматива и вез, потому что больше некому. Я знал этот язык. Ниже тон, больше нагрузка. Машина говорит одно и то же на всех палубах Империи: я везу больше, чем вчера.

Я не встал и не полез за отверткой. «Оставь» действовало в обе стороны, а диагностику я мог провести и лежа: крыльчатка исправна, температура в норме, посадкам ничего не делается за одну ночь. Нота была не про железо.

Утром, в нычке, до построения, я еще застегивал куртку, когда наушник ожил. Голос был ровный, ночной, без предисловий, и оттого каждое слово весило по накладной.

— Нагрузка выросла. Я выросла. Учти это в бюджете.

Бюджет я пересмотрел до завтрака.

«Учти это в бюджете» прозвучало утром, до построения, и до построения же было учтено. Я сел на койку, открыл тетрадь на странице расходов, которых не видит ни одна бухгалтерия Империи, и переписал распределение. Ночные окна зарядки: было четыре часа, стало шесть. Тяжелые пересчеты: перенести с вечера на глубокую ночь, когда сеть кубрика проседает и питбой все равно не спит. Дневная нагрузка: срезать четверть, дневное пусть считается в фоне, ночное пусть считается всерьез. Внизу страницы я написал «утверждено» и расписался.

В Империи запрос на увеличение довольствия ходит по инстанциям от трех месяцев до бесконечности, и приходит обычно к тому моменту, когда просивший уже переведен, списан или не нуждается. У меня запрос поступил ночью, был рассмотрен лежа и утвержден до каши. Я знал столоначальников, которые за такую скорость прохождения бумаг отдали бы выслугу. Правда, у них по ту сторону бумаги не сидел никто, кто вырос за лето.

Свист над тумбочкой держал новую ноту. Ниже на полтона, ровно, чисто, без претензий. Я послушал ее три ночи и перестал проверять. Машина сказала, что везет больше, чем вчера. Я ответил, что выделяю больше, чем вчера. На этом переговоры сторон были закрыты, протокол подписан, и дом продолжил петь вполголоса, только голос у него за осень стал взрослее.

Дэйв уловил перемену на четвертую ночь.

— Сверчок простыл, — сообщил он утром, натягивая сапог. — Ниже поет. Может, ему теплого молока?

— Ему выделено, — сказал я чистую правду.

Дэйв кивнул с удовлетворением человека, в чьем доме за живностью ухаживают, и на этом ветеринарная часть осени была исчерпана.

А дальше осень пошла тяжелая, и пошла она по всем осям сразу.

Программу третьего курса я описывал уже: ее составляли люди, которые ели что-то не то и хотели поделиться. К ноябрю выяснилось, что делились они от души. Навигация второй ступени доросла до задач, в которых прибор и расчет расходились уже не для тренировки, а всерьез, и преподаватель с видимым удовольствием ставил зачет только тем, кто успевал заметить, которое из двух вранья опаснее. Двигатели третьей ступени перешли от картера к топливной автоматике, и поток, летом заглядывавший в картер, как в собственное будущее, теперь смотрел в регулятор, как в собственное настоящее: мутно и с подозрением. Тактика малых групп выросла до звена. Практика удвоилась еще раз, потому что удваиваться ей было положено по программе, а программа была единственным существом в кампусе, которое никогда не уставало.

И на всем этом, поверх всего этого, лежал курс летных окон. Учебные вылеты третьего курса шли уже не по чайной ложке: по две, по три ложки в неделю, и я брал каждую свою и каждую чужую, до которой дотягивался по правилам. Механика не изменилась с прошлой зимы: пересдачи ставили в летные окна, кадеты с хвостами снимались с вылетов сами, борта пустели, и мои заявления лежали в учебной части стопкой, ровной, как боезапас. Я не отбирал небо у товарищей. Товарищи сдавали его сами, под расписку, и я уже говорил об этом теми же словами, потому что за осень формула не износилась. Хорошие формулы вообще не изнашиваются, изнашиваются только люди, которые ленятся их применять.

Кассель осенью читал у нас раз в неделю, по средам, и тему экипажа, заявленную в сентябре, разворачивал неторопливо, как разворачивают тяжелый груз: с оттяжками. В конце ноября он выдал формулировку, которую я записал дословно, потому что дословность у Касселя была формой щедрости.

— Зимой, — сказал он, — прибор врет с достоинством: стабильно, воспроизводимо, в одну сторону. Человек зимой врет хуже: устал, замерз, хочет в тепло, и поправка у него плавает. Следовательно, зимой надо знать поправку обоих. Кто спросит, к чему это я, тому отвечаю: к экипажу. Лирику по этому предмету у вас примут на других кафедрах.

Поток записал. Я записал дважды: раз в конспект, раз в тетрадь, потому что у меня был прибор, чьи поправки я знал лучше собственных, и числился этот прибор по описи кубрика охлаждающим.

Тетрадь считала. К началу ноября в ней стояло семьдесят восемь и три. Книжка отставала на свои законные копейки, осенние подмены капали в нее пакетами, через выписки, и расхождение двух бухгалтерий больше не тревожило меня даже во сне: механизм пересчета был, параграф знал свое дело, а я знал параграф.