Прогон я устроил на третью ночь, уже наверху, в нычке, потому что настоящую нагрузку могла дать только она. Я подключил теплоотвод, выставил крыльчатку на рабочие обороты и сказал в темноту:

— Полный пересчет лета. Все, что откладывала. Гуляй.

Она загуляла. Температура кожуха пошла вниз с первых минут, ровно, как идет под уклон груженый состав: я держал ладонь на пластинах и чувствовал, как лето, посчитанное и непосчитанное, выходит из машинки теплым воздухом. На двух третях нагрузки появился свист.

Тонкий, ровный, на границе слышимости: не сирена, не писк перегруза, а именно свист, чистый, держащий одну ноту, как держит ее сквозняк в неплотно прикрытом вентиле. Я убрал нагрузку: свист ушел. Дал: вернулся, на той же ноте, с той же секунды.

Дальше я делал то, что делал бы любой человек моей биографии: искал причину. Прошел отверткой-стетоскопом все хомуты, проверил посадку крыльчатки, промял компаунд по периметру, пережал шнур. Свист сидел не в крепеже. Он сидел в самом кожухе: тонкая стенка отзывалась на частоту крыльчатки ровно в том диапазоне, где та выходила на рабочие обороты, и пела. Я уже прикидывал, где взять свинцовую фольгу на виброгаситель, когда в наушнике раздался голос. Ровный, ночной, без предисловий.

— Резонанс кожуха. Безопасен. Оставь. Мне нравится: у меня появился голос, который не нужно прятать.

Я сидел с отверткой в руке и слушал, как машинка, которой я снимал тепловой потолок, свистит на одной чистой ноте, и до меня доходило медленно, как доходит все по-настоящему важное. Третий год все, что она говорила, пряталось: в наушник, в нычку, в ночной шепот, в молчание по правилу. А свист прятать было не нужно. Свист был легальный. Свист издавала техника, а технике в Империи петь разрешается: на нее не заводят дел.

«Безопасен» я, разумеется, проверил: замерил, прослушал, прогнал на всех режимах. Поверил я сразу, просто поверить и не проверить у нас в семье не принято. Резонанс был безопасен. Я оставил.

В кубрик свист переехал вместе с теплоотводом на следующий вечер и первую же ночь отработал по полной: она принимала учебный пакет, крыльчатка держала обороты, кожух пел свою ноту на границе слышимости. Утром Дэйв сел на койке, прислушался, вычислил направление и вынес вердикт:

— У нас завелся сверчок. Я против него ничего не имею.

Марк отреагировал на второй день, как положено человеку его устройства: с планшетом. Он обошел теплоотвод кругом, изучил крепеж, потребовал показать питание, спросил про рабочие температуры и внес в опись кубрика строку, которую я потом перечитывал дважды: «прибор охлаждающий, самодельный, изготовитель Форк, к возгоранию не склонен». Учитывая мою статистику по этой части, характеристика была не из описи, а из наградного листа. Первый прибор в моей биографии, письменно признанный не склонным к возгоранию. Я испытал странную гордость: так, наверное, чувствует себя поджигатель, которому доверили факел на церемонии.

Государственную регистрацию свист прошел на вечерней поверке в конце сентября. Комендант шел вдоль коек своим инвентаризационным шагом, дошел до моей тумбочки и остановился: она как раз принимала учебный пакет, и нота стояла в воздухе, тонкая и легальная. Комендант послушал. Посмотрел на теплоотвод. Посмотрел на меня, и по лицу его было видно, что фамилия Форк в сочетании с любыми тепловыми явлениями знакома ему по сводкам в самых разных редакциях. Марк вырос рядом с планшетом раньше, чем прозвучал вопрос, и зачитал строку описи вслух, с выражением, с каким зачитывают верительные грамоты: прибор охлаждающий, самодельный, изготовитель Форк, к возгоранию не склонен.

Комендант перечитал строку сам, дважды, как перечитывают приговор с неожиданной концовкой.

— Не склонен, значит, — сказал он наконец, вернул планшет и пошел дальше, а свист остался: звук, заслушанный комиссией и оставленный в силе.

Марк убрал планшет с достоинством адвоката, выигравшего дело одной бумагой. Кубрик выдохнул. Она в моем ухе не сказала ничего, но пакет дочитала, по-моему, с особым удовольствием: не каждый вечер твой голос проходит поверку у коменданта.

К концу недели кубрик перестал слышать свист вовсе: ухо человека списывает ровные звуки в фон быстрее, чем каптенармус списывает ветошь. Проверилось это опытным путем, когда я на сутки забрал питбой с теплоотводом в доки, на перегон выходного дня. Вернувшись, я узнал, что Дэйв проснулся среди ночи и полчаса не мог понять от чего, пока не сообразил: от тишины. Претензию он сформулировал мне лично, с несвойственной ему официальностью:

— Верни сверчка. Без него слышно, как Марк думает. Это хуже.

А четвертое, что случилось со свистом, случилось со мной. Я научился по нему читать. Нота держалась ровно, когда она вела штатные разборы. Уходила чуть выше, когда она гоняла тяжелый пересчет. Обрывалась и возвращалась короткими сериями, когда она принимала пакет и раскладывала его по разделам. Я засыпал под это, как засыпают при работающем доме: котельная дышит, вентиляция тянет, все на местах. За стеной кампуса лежала Империя со всеми ее ведомостями, а у меня над тумбочкой свистела на одной ноте самая большая тайна этой Империи, и никто, кроме меня, не знал, что это не сверчок.

Осень принесла и должок: пункт третий летнего завещания. Дэйв подошел ко мне в первое же воскресенье, с конспектом под мышкой, торжественный, как на разводе.

— Осень пришла, — сказал он. — Помнишь, лампа, пункт третий? Объясняй, почему нельзя.

Я объяснил. Заняло это меньше минуты: вентиль на лампе притерт вручную под конкретный износ седла, резьба штуцера перебрана под нестандартный шаг, и любой человек с нормальными руками, затянув ее по-человечески, до упора, сорвет посадку, после чего лампа из инструмента станет боеприпасом. Лампа исправна ровно до тех пор, пока ее трогает тот, кто знает, где она неисправна.

Дэйв дослушал, глядя мне в лицо со вниманием человека, который решил дотерпеть до конца. Потом кивнул с облегчением:

— Я так и думал, что не пойму. Главное, теперь законно.

И вписал в конспект третью строку, под «НЕ ТРОГАТЬ» и «ФОРК ОБЪЯСНИТ ПОЧЕМУ НЕЛЬЗЯ»: «ОБЪЯСНИЛ. НЕ ПОНЯЛ. НЕ ТРОГАЮ НА НОВЫХ ОСНОВАНИЯХ». Юриспруденция в кубрике крепла на глазах.

Мери увидела теплоотвод в среду, проходя мимо моей тумбочки. Она остановилась на секунду, взвесила взглядом конструкцию, пластины, крыльчатку, скатку с инструментом рядом, и ключ на девять поверх скатки. Посмотрела на ключ чуть дольше остального.

— Пригодился, — сказала она.

Это не был вопрос. Это была приемка. Я кивнул, и она пошла дальше, а я остался с ощущением, что моя конструкция только что прошла независимую экспертизу весовым методом и по главному узлу.

Про жгут я услышал в столовой, в конце сентября, и услышал в новой для себя роли: теперь былину кормили второкурсникам, а я сидел через стол как третьекурсник, то есть как современник эпохи, к которой былина относилась. Рассказчик, парень с потока годом младше моего героического, вел сюжет уверенно, как по накатанной колее. Жгут в его редакции уже не тлел. Жгут горел. «Горящий жгут», так и говорилось, с деталями: дым, сработавшая вытяжка, старшекурсник, гасивший узел голыми руками. Сам старшекурсник тоже подрос: он был теперь здоровяк, как грунд, из целинских, косая сажень, руки как стропы, и рапорт на самого себя он писал, придерживая стол, чтобы не опрокинуть.

Я ел кашу и слушал, как год назад слушал стадию «тлел». Прогноз, выданный тогда в нычке, сбывался с точностью, за которую увольняют из раздела прогнозов только из зависти: с каждым пересказом жгут разгорался, и через год обещал выйти на открытое пламя точно по графику.

Дед стоял у раздачи и слушал ту же былину тем же ухом. Когда рассказчик дошел до косой сажени, Дед, не глядя на меня, уронил мимо, в пространство между котлом и раздачей:

— На вранье надо иметь вес.

Я согласился всем своим шестьдесят-с-чем-то-килограммовым авторитетом и добавки просить не стал: заслуга былинного здоровяка была не моя, а его пайку я бы все равно не осилил.