— Модель не ошиблась, — сказал он, — поскольку графа сработала. Ошибка в исходных: про тебя в них было меньше, чем нужно.

И ушел к своему столу, потому что для человека, ведущего протокол, это была законченная мысль, а законченные мысли он не растягивал.

Ночью она отозвалась на это раньше, чем я успел доложить.

— Наблюдение занесено. В модели Марка ты проходишь по остаточной графе. Ноль двенадцать после пересмотра. Примечание для раздела наблюдений: в моей модели остаточной графы по тебе не предусмотрено. Ты проходишь по основной. Целиком.

Я полежал с этим немного.

— Это была похвала?

— Это была спецификация, — сказала она, и мне осталось только согласиться. Одеяло я натянул до подбородка, как натягивают брезент на груз, который никому не собираются показывать.

Плита у Деда загорелась в среду утром.

Я был на кухне по делу: возвращал двойную меру соды, взятую позапрошлой зимой, потому что долг, отданный вовремя, это скучно, а долг, отданный через полтора года, это уже отношения. Малая плита в углу, та самая, блинная, работала на разогрев чего-то незадокументированного, и в поддоне под конфоркой вспыхнул жир: коротко, нагло, с той желтизной, по которой сразу видно, что горит еда, а не техника. Я накрыл поддон крышкой раньше, чем додумал слово «горит». Огнетушитель висел на стене в метре и даже не удивился: за три года он видел меня чаще, чем инспектора, и давно перестал принимать происходящее на свой счет.

Дед подошел, поднял крышку, посмотрел на задохнувшийся жир, потом на меня, и в этом взгляде не было вопроса. Вопрос он израсходовал еще той зимой на комбайне. Осталась констатация.

— Пришел соду отдавать, — сказал он. — Понятно. Она при тебе горит с горя.

А комбайн загорелся назавтра, в четверг, и вот это было уже по-настоящему, по-рабочему: запах теплой изоляции, тридцать секунд форы, рубильник, крышка привода, сода. Узел был тот же самый, чей номер лежал у меня в блокноте рядом с кашлем докового крана: ремень и обмотка, которые снабжение не присылало уже третий год с упорством, достойным лучшей статьи расходов. Позапрошлой зимой я его только засыпал содой, а обмотку потом перебрали на месте из того, что нашлось; такая обмотка отходила свое и попросилась на выход дымом. Потушили вдвоем с поварихой, точнее, тушил я, а повариха держала соду и смотрела на меня так, как смотрят на явление, о котором предупреждали.

Дед пришел на запах, оценил объем работ, выдал поварихе указание на завтра и произнес фразу, которую, судя по гладкости, обкатывал в себе с той самой зимы и теперь выпустил готовой, чеканной, как выпускают продукцию со штампом:

— Форк придет чинить. Прячь спички.

Повариха кивнула с серьезностью, с какой принимают технику безопасности. Я хотел было заметить, что спички тут ни при чем, что горит проводка, а проводка от спичек не зависит, но промолчал, и правильно сделал: формула была не про причины. Формула была про меня, и она была из тех, что уходят в обиход целиком, без обсуждения, как уходят в устав. К пятнице ее повторяли на раздаче. Бумажного следа не было никакого: у Деда по этой части общая бухгалтерия, пожар это работа, а работа документов не требует, требует соды.

Я шел из столовой и складывал в голове то, что просилось сложиться всю неделю. Сушилка сгорела с журналом, и по журналу назначили виновного. Комбайн сгорел без журнала, и виноватых у него нет, есть ремонт. Горело одинаково: старая проводка, старая оплетка, июнь. Судьба разная. Пожар с документом рождает фамилию. Пожар без документа рождает работу. Я записал это в тетрадь и посидел над записью, понимая, что она о чем-то большем, чем проводка, но большее не далось, и я оставил его вылеживаться: мыслям такого калибра положено, как поковкам.

Ночью она подвела свой счет.

— Сводка за период. Возгораний бытовых: два. Оба в твоем присутствии. Гипотеза первая, «ты рядом, потому что горит»: подтверждений девять. Гипотеза вторая, «горит, потому что ты рядом»: подтверждений ноль. Дополнение. Возгорание сушилки: зафиксировано в твое отсутствие. Первое за период наблюдения. Занесено как контрдовод по второй гипотезе. Вес контрдовода: один.

— Гипотезу закрываешь?

— Нет. Закрытие требует согласования с владельцем длинной выборки. Владелец согласия не даст. У него выборка длиннее моей на сорок лет, а упрямство старше выборки.

Свист за тумбочкой тянул свою летнюю ноту, ровную и сытую, и я слушал ее с ощущением человека, у которого за две недели сгорело три помещения, снялся один наряд и сработала одна графа. Записывать из этого не хотелось ничего. Хотелось спать, и я уснул на середине мысли.

Приказ о койке вывесили в субботу.

Он висел на доске объявлений общежития, ниже приказов о нарядах и выше расписания помывки: «О выбытии кадетов целевого набора по завершении семестра», четыре фамилии, две с нашего этажа, ни одной знакомой ближе, чем по построению. И внизу, отдельным пунктом, канцелярским петитом, самое главное: освобождающиеся койко-места распределяются в соответствии с Приложением три к Положению об общежитии, заявления подаются установленным порядком.

Я прочитал приказ дважды, по привычке, и оба раза он говорил не то, что в нем было написано. Написано в нем было про целевиков. Говорил он про нас. Четыре койки на корпус освобождаются разом, значит, начнется передел, а у передела своя оптика: он видит не то, что свободно, а то, что плохо лежит. В нашем кубрике шестой день стояла пустая койка у окна, заправленная рукой Мери так, что об одеяло можно было проверять угольник. Для нас это была ее койка, со сроком возвращения, известным до дня. Для любого человека с этажа, читавшего этот приказ рядом со мной, это была койка, на которой никто не спит, у лучшего окна корпуса. Вакансия в кубрике это не мебель. Это политика. А та политика, которой занимаются в твое отсутствие, называется уже по-другому.

Марк уже стоял у доски. Я не удивился: он стоял у доски всегда, когда на ней появлялось что-то с цифрами, у него на это было чутье, как у меня на изоляцию. Под мышкой он держал том. Настоящий том, толстый, в казенном переплете, с бумажной закладкой, и на обложке значилось: «Положение об общежитии. Приложения».

— Приложение три, — сказал он, не оборачиваясь. — Порядок очередности при распределении койко-мест. Страниц двести. Я такие люблю.

Он открыл том на закладке, и я увидел столбцы, сноски, отсылки к параграфам, формулу исчисления выслуги нарядов, которую за сорок лет не читал ни один живой человек, потому что живым это не нужно, а Марку нужно, и посмотрел на меня поверх страницы взглядом, от которого у меня ностальгически зачесались обе руки сразу, как чесались когда-то над регламентом документооборота, параграф семь.

— У меня есть план, — сказал Марк. — Нужен исполнитель и прикрытие.

Я дочитал титульный лист приложения до конца, хотя ответ был готов раньше титульного листа. В такие моменты положено спрашивать «какой план». Я спросил другое:

— Когда выходим?

Вакансия появляется в кубрике так же, как дырка в обшивке: сначала звук, потом сквозняк, потом комиссия. Звук случился в субботу, когда на доске повис приказ о выбытии целевиков. Сквозняк начался в воскресенье: по этажу пошли люди, которых я три года не видел ближе умывальника, и все они проходили мимо нашей двери медленно, как ходят мимо чужой посылки. Вакансии у нас при этом не было. Сквозняку это не мешало.

К понедельнику у койки у окна имелось три претендента, и ни один из них в нашем кубрике не жил. Первый, писарь хозвзвода, слышал, что у окна легче дышится. Второй был человек старшины второй роты: старшина двигал своих по этажу, как двигают груз по трюму, заполняя пустоты согласно центровке. Третьего я не знал вовсе, но за него уже спрашивали.

Окно в четвертом кубрике котировалось. Оно было настоящее: наружное бронестекло, единственное на все жилое крыло, с решетчатой фермой и куском звездного неба размером с носовой платок, через который раз в сутки, по расписанию нижней базы, проходило солнце. Остальные окна корпуса глядели на палубные проспекты и жили от ламп. Наше жило от светила. Свет с утра, настоящий, стена с правильной стороны, батарея в полутора метрах, а не под ухом. Койка у окна была койкой Мери с первого дня, с тех пор, как в кубрике вообще завелась Мери, и вопрос этот у нас проходил по разряду физических констант: не обсуждается, потому что не меняется. Но Мери была на сборах, постель стояла заправленная и нетронутая, и мы впервые увидели свой кубрик чужими глазами. Мы видели койку Мери. Этаж видел койко-место у лучшего окна корпуса, на котором никто не спит. Списки комендатуры не видели ничего: место по спискам числилось занятым, а кем и насколько прочно, списки не уточняли. На этой разнице взглядов и стояли все три претендента.