Ярлык нычки получил девятую поквартальную отметку. Я подклеил уголок, обвисший за лето, поставил карандашную черту рядом с восемью старыми и сказал двери то, что говорил ей раз в квартал третий год подряд: служим дальше. Дверь промолчала со значением. У нас это отработано.
Мери вернулась в четверг, четвертым бортом, как возвращалась всегда, будто четверг и четвертый борт были согласованы с ней лично на годы вперед. Она стала еще тише и еще дороже: не в деньгах, в отделке, как инструмент, который после калибровки откалибровали повторно, для верности. Кофр исчез в тумбочку с той же скоростью, с какой появился.
Дальше протокол сработал сам, и я впервые увидел, как работает традиция, которую никто не учреждал. Дед поставил на стол у колонны добавочный паек, не дожидаясь, пока она войдет в столовую. Марк достал лист вопросов, посмотрел на него и убрал, не переворачивая: переворачивать лицом вниз больше не требовалось, лист сам знал свое место в течение первых суток. Дэйв просто подвинулся, освобождая проход к столу у колонны. Кубрик молчал сутки, вежливо и по регламенту, которого нет ни в одной описи.
Мери все это видела. Она вообще видела все, что можно взвесить, а протокол весил. На вторые сутки, за ужином, ее пробило на четверть улыбки: по ее курсу это была овация стоя. И она выдала отчет, три фразы, как в прошлый раз:
— Обмен как обмен. Весы починили. Стало скучно.
Я не стал уточнять, кто именно добился починки весов, которые врали ей весь прошлый обмен. Есть вопросы, ответ на которые понятен по осанке.
В субботу бегали эстафету открытия года. Она была старше всех, кто в ней бежал, и, судя по флажку, старше коменданта: он держал этот флажок на старте с лицом человека, которому флажок выдали вместе с должностью и так и не сказали, куда его потом сдавать. От каждого потока курса выходила команда, каждый бегун шел свой круг по ангарной палубе, а остальной поток стоял вдоль белой разметки и болел всем составом, без строя и без меры. Палуба гудела под сапогами, пахло маслом, нагретой резиной разметки и болельщиками, на которых вентиляция палубы рассчитана не была, и спины мокли у всех, хотя бежали другие.
Меня в команду не ставили. Бегал я честно, но по-грузчицки: долго, с ношей и без красоты, а эстафета любит ноги легкие. Зато поставили Дэйва, и Дэйв бежал свой круг так, как бегал бы шкаф, которому сказали, что в конце коридора его ждут: мощно, по прямой и с полной верой в инерцию. На дальнем повороте, у переборки, инерция его и подвела. Его вынесло на самую разметку, в ладони от коменданта, и комендант отступил на шаг вместе с флажком, не поменяв лица. Поток сначала замер, потому что комендант с флажком, это все-таки комендант. А Дэйв на выходе из поворота обернулся, помахал ему, как старому знакомому, отдал на этом еще полкорпуса, и смех пошел вдоль разметки волной, с задержкой, как идет звук по длинной трубе: сначала у поворота, потом у нас, потом у финиша, где еще не видели, над чем смеются, но уже смеялись.
Марк начинал с планшетом. Первые круги он еще что-то в нем отмечал, потом бросил, планшет повис на ремешке и колотил его по колену, а сам Марк стоял у разметки красный и кричал нашим про внутреннюю бровку таким голосом, какого я за два года у него ни разу не слышал и какого он, судя по лицу, от себя тоже не ожидал.
Последний круг бежала Мери. Палочку ей передали, когда впереди были еще двое, и оба ушли с передачи рывком, так что сапоги у них стучали по палубе, как молотки по обшивке. Мери побежала так же, как бегала у нас на первом курсе кросс по этой самой палубе: ровно, как метроном, не прибавляя и не проседая, будто рядом кто-то отсчитывал ей шаг и она не видела причин с ним спорить.
Легенда о генераторе уныния получила в тот день еще одно уточнение, и поток потом пересказывал его первому курсу как установленный факт. После летней профилактики генератор научился работать адресно. К середине круга уныния у двух передних набралось с избытком, и палуба потянула вниз именно их: они бежали все тяжелее, будто каждому на плечи положили по мешку цемента. Мери шла по той же палубе, как по собственному кубрику. Уныния у нее не водилось вовсе, и генератору не за что было ухватиться. Одного она взяла на прямой, второго на последнем повороте, не поменяв шага, и со стороны казалось, что это они пятятся.
Кубрик орал. Я тоже орал, и что именно, не помню. Дэйв потом клялся, что я кричал ей «ровнее», человеку, ровнее которого по этой палубе не бегал никто за всю историю генератора, и что голос у меня на последней прямой лопнул с визгом, как перетянутый трос, после чего я продолжал орать одним сипом, и это, по его словам, было страшнее.
На финише Мери остановилась в три шага, как останавливают легкий борт на короткой полосе, и вытерла ладони о брюки, сначала одну, потом другую. Марк добежал до нее первым, с планшетом, так и болтавшимся на ремешке:
— Ты же ни разу не прибавила, я смотрел весь круг, они от тебя уходили на рывке так, что я уже прикидывал, кого из вас потом утешать. Как ты их взяла?
— Ровно, — сказала Мери.
Поток, ждавший от нее хотя бы фразы, засмеялся, и команду понесли качать. Мери качать себя не дала: шагнула за Дэйва, как за переборку. Я стоял ближе всех и видел то, чего, по-моему, не видел больше никто. Лицо у нее было ровное, спина прямая, а колени под брюками мелко тряслись, как трясется стойка, когда движок уже выключен, а железо еще помнит обороты. Сказать я ничего не мог, голоса не было, и я просто встал рядом, плечом к ее плечу, чтобы было на что опереться, если захочется. Она не оперлась. Но и не отошла, пока колени не отпустило.
Два дня после этого я говорил шепотом, и выяснилось, что шепот действует на людей сильнее устава. Дед на раздаче, услышав мое сиплое «кашу», сам понизил голос и наложил мне порцию с тем видом, с каким передают через забор краденое яблоко. Марк подсаживался ближе и отвечал вполголоса, будто мы обсуждали побег. Дэйв ржал над каждым моим словом: я, по его словам, шипел, как утюг, на который плюнули, и он нарочно задавал мне вопросы, чтобы послушать ответ. А ночью в наушник мне было сказано:
— Наконец-то ты со всеми разговариваешь так же, как со мной. Не привыкай, курсант. И пей на ночь теплое: ты хрипишь во сне так, что я дважды проверила, не сдох ли в коридоре вентилятор.
Теплоотвод я собирал две ночи, в инструменталке Ходана, старшего техбригады, внизу при доках: после вечерней развозки инструменталка была единственным местом с верстаком, где на меня не выписывали пропуск.
Про Ходана надо сказать отдельно, потому что за два года наше с ним делопроизводство дошло до совершенства, то есть до полного исчезновения. Я постучал, он открыл, посмотрел на сверток пластин у меня под мышкой, на ящик в руке, отступил на шаг и кивнул на дальний верстак. Потом снял с доски связку ключей от шкафов с оснасткой и повесил на гвоздь у верстака: не спросив, что я делаю, для кого и по какому допуску. Усыновление, начавшееся когда-то с паяльника, продолжалось в форме допуска. В некоторых семьях любовь выражается ключами.
Конструкцию я выбрал простую, потому что простое не ломается об быт. Наборный радиатор из пластин теплообменника, посаженный на кожух через тепловые мостики и компаунд, снаружи, не вскрывая корпуса: внутрь машинки я не полез бы и под наркозом, не потому что не умею, а потому что внутри жила она, и хирургия тут кончалась, начиналась этика. Крыльчатка на малых оборотах, питание от той же зарядки, войлок Ольды под лапы крыльчатки, чтобы не передавать дрожь. Ничего лишнего. Погода вокруг корпуса становилась моей, корпус оставался ее.
Единственная гайка на девять во всей конструкции пришлась на хомут крыльчатки, и затягивал я ее ключом Мери: тем самым, малым, на девять, который я искал с зимы, мысленно списал, и который она оставила по центру моей тумбочки, уезжая. Ключ прощался, а теперь работал. Мне понравилось, как это устроилось: у хороших вещей отставки не бывает, бывает перевод по службе.
