Я посмеялся и пошёл опять в контору. Мне нужен был Корф. Разыскал его в офисе.

Барон сразу понял, что от него требуется. Подошёл к полкам, на которых лежали книги, вытащил из одной все те бумаги, что я оставил ему перед уходом. И дарственную на Тимоху, и список распоряжений, и указания, кому при какой должности оставаться.

— Он не в курсе? — спросил Владимира Николаевича, под «он» подразумевая, естественно, вахмистра.

— Никак нет. Специально убрал до поры до времени, — ответил Корф. — Верил, что всё сложится хорошо.

Я взял бумаги обеими руками и разорвал их пополам. Потом ещё раз. И ещё, пока не осталась горсть мелких клочков. Сгрёб их со стола в печку, с минуту смотрел, как они занимаются.

Всё. Это было последнее из насущных, требующих немедленного участия дел.

Дальше я наконец занялся собой, и, честно говоря, давно пора было.

Отправился в помывочную. Первая партия казаков заняла баню, поэтому воспользовался душевой. Отмывался долго и остервенело, потому что креозот, оказывается, въедается в кожу не хуже угольной пыли. Волосы пропахли насквозь, а тулуп, в котором я изображал возчика Иванова, вообще было проще сжечь.

Потом вернулся в контору, поднялся на второй этаж к себе в комнату. Селиванов притащил горячего чаю с мёдом и пирогов.

И вот тут меня накрыло.

Организм, который честно терпел мороз, мешки, шпальный двор и активную подготовку к операции по «захвату» казаков, наконец сообразил, что опасность миновала. Голова стала пустой, руки — чужими, а топчан вдруг оказался самой удобной вещью на свете.

Часы показывали половину второго.

К семи мне надо быть у Ковальского. В приличном виде, с ясной башкой и готовыми ответами на вопросы про производство, объёмы и поставщиков меди. Потому что там будут люди с деньгами, а такие люди чужой усталости не прощают.

Значит, четыре часа сна. Больше не выйдет. И то хорошо.

Я плюхнулся на топчан и в одно мгновение, без всяких посторонних мыслей, вырубился.

Проснулся я оттого, что прямо во сне почувствовал — пора. Открыл глаза и понял, что выспался, хотя по всем законам природы должен был дрыхнуть до утра. Жаль, пока не могу позволить себе такую роскошь.

Полежал немного, прислушиваясь к себе.

Голова работала. Тело, правда, ныло всеми мышцами разом и очень настойчиво напоминало, что утром князь Арсеньев таскал на горбу десять мешков гаоляна. Особенно возмущалась поясница. Но в целом состояние было вполне рабочее.

За окном стучали топоры. Причём не в одном месте, а сразу в трёх или четырёх. Стучали азартно, вперемешку с криками и матом.

Судя по звукам, общинники мои пахали как проклятые.

Я оделся, спустился вниз и вышел на крыльцо.

Начало пятого, а на дворе уже темнеет. Маньчжурский декабрь, чтоб его. Не успеваешь толком насладиться морозным днем, как солнце сваливает за горизонт и до утра больше не показывается.

Только вот мои доблестные общинники плевать хотели на какие-то там сумерки

Селиванов велел зажечь всё, что может давать свет. По двору висели керосиновые фонари, штук пятнадцать, не меньше. Их растащили на верёвках между постройками, повесили на воротные столбы, подтянули к стройке. Света они давали прилично, образуя большие желтые пятна на снегу. И в этих пятнах вовсю копошился народ.

За то время, что меня не было, двор изменился до неузнаваемости.

У восточного забора, за цехом, кипела основная стройка. Штабеля горбыля разобрали подчистую и растащили в стороны. На расчищенном месте уже лежали продольные брусья, и на них ставили стойки. Человек двадцать копошились там, добрая половина — казаки, отмытые, стриженые, в свежих тулупах и овчинных безрукавках. Осеев носился вдоль всего этого хозяйства с угольником и орал так, что перекрывал стук топоров.

Из банной трубы валил дым, значит, ещё не все попарились. В принципе логично. В общей сложности я дрых часа четыре. Больше двух партий и не успели бы.

Со стороны столовой тянуло щами. А из мужского барака доносился такой грохот, будто там разбирали крышу.

Селиванов возник рядом секунд через пять. Возник в буквальном смысле, я даже не понял, откуда он взялся. Румяный, довольный, в распахнутом полушубке, с книгой под мышкой.

— Ваше сиятельство! Проснулись? А я вас будить не велел, сказал, пущай отдыхают.

— Докладывай, Пётр Иванович.

Управляющий приосанился, раскрыл свой талмуд. Он вообще выглядел удивительно бодрым и деловитым. Как бы ни причитал Селиванов, но вся эта хозяйственная суета ему на самом деле по душе. Он в ней главный.

— Значится, по порядку. Нары в мужском бараке ставим, третий ярус вдоль обеих стен. Вдоль обеих, а не вдоль одной, — уточнил он с некоторым вызовом. — Кузьма, плотник наш, сказал, ежели уж лезть, так один раз. Мест выйдет больше, чем надо, ну и пущай будет с запасом.

— Правильно сказал. Успеете?

— Дык куда мы денемся. — Пётр покосился на потемневшее небо и вздохнул. — Часа два ещё поработаем, а дальше уж никакие фонари не помогут. Темень, а люди с топорами. Не ровён час, кто себе руку оттяпает. Так что до семи, после всех со двора гоню до утра.

— И как, за два часа управитесь?

— С нарами управимся, ваше сиятельство, за это не переживайте. Там уж немного осталось, к семи закончат и тюфяки набьют. — Управляющий приосанился ещё сильнее. — А главное дело мы уже сделали. Первый барак нынче полностью бабий. Всех женщин, деток и семейных туда свели, покуда вы почивали. Скарб перетаскали, печи растопили, всё честь по чести. Во втором теперь одни мужики остались, наши. Как нары доделают, туда казаков и заселим. Стало быть, ночевать уже все под крышей будут, никто на морозе не останется.

— Хорошо. Как переезд прошёл?

— Дык шумно, конечно, — хмыкнул Пётр. — Бабы полдня галдели, делили, кому какое место. Матрёна с Прасковьей чуть не подрались из-за угла у печки. Но обошлось, Вера Николаевна пришла, посмотрела на них, и обе сразу помирились.

Верю. Шаховская умеет так глянуть, что у людей проходит охота спорить.

— Дальше медчасть, — вдохновенно продолжал Петр, — Перегородки поставлены, две каморки готовы, третью доделывают. Сергей Петрович поначалу ругался, потом сам пришёл и показал, где лучше ставить.

— А комната Манью?

Селиванов покосился по сторонам, сбавил голос.

— Сделали, ваше сиятельство. Полки вдоль стен оформили, как положено. Туда перенесли склянки, тазы, бинты. Носилки притулили в углу. Замок навесил амбарный, здоровенный. Сразу видно — склад.

— Молодец, — похвалил я управляющего.

Он аж расцвёл от моей похвалы. Затем снова продолжил отчёт.

— Дальше навес. Алексей Игнатьич говорит, к темноте крышу закроют. Ну а покуда кони под брезентом стоят, там уже тепло, они и не мёрзнут. Сено я нынче не брал, Ефим Данилыч сказал, ему сперва с кузнецом надобно, а сено завтра. Насыпали того, что есть. Вы, конечно, десять мешков опрометчиво япошкам оставили, — Селиванов покачал головой и поцокал языком. — Ну да ладно, чего уж теперь. Пусть подавятся этим гаоляном. Мы с Никифоровым на утро договорились ехать, вдвоём.

— Вдвоём — это правильно, — согласился я, страдания Петра об утраченном гаоляне пропустил мимо ушей. — Ты торгуйся, а он оценит качество товара.

— Дык я так и рассудил, — обрадовался Пётр. — Он в лошадях разбирается, я в цене. Каждый при своём деле. А кузнеца я уже пригласил. Ерёма как от господина Блауна вернулся, мы на Пристань съездили. Кузнец с полудня работает. Вон, извольте глянуть.

Управляющий ткнул рукой куда-то за баню. Я проследил за направлением селивановской конечности.

Там, на расчищенном пятачке, дымил маленький горн. В темноте он светился особенно ярко, красным. Возле него стоял здоровенный мужик в кожаном фартуке поверх полушубка, а рядом двое парней держали под уздцы гнедого коняку. Мужик как раз зажал заднюю ногу лошади между колен и что-то с ней делал, низко склонившись.