После недолгих раздумий я решил — черт с ними с японцами. Прятаться больше смысла нет. Один черт Хондзё узнает о случившемся. А вернее, кто именно лишил его отряда казаков. Так даже лучше. Поэтому велел семеновцам собираться.

Перво-наперво надо было связать Красильникова и заткнуть ему рот. Эта настырная сволочь пришел в себя и упорно пытался высказаться, но слушать его не было ни малейшего желания. Тут даже казаки проявили больше рвения, чем я. Подозреваю, они уже мысленно парились в бане, ели вкусный борщ и спали в тёплых постелях.

Зубов, коего я, наконец, запомнил и для себя определил, притащил моток веревки от печки, швырнул его на нары. Красильников дёрнулся, попробовал встать. Ему не дали. Сразу четыре руки легли ему на плечи, придавили обратно.

— Ефим Данилыч, — высказался один из белогвардейцев в сторону урядника. — Чего с ним нянчиться? Вывести за барак да и порешить. За то, как он с нами поступил, разговору никакого быть не может.

Остальные казаки загудели одобрительно.

Никифоров пока молчал. Стоял, наматывая конец веревки на кулак, и смотрел на бывшее начальство сверху вниз. Лицо у него было спокойное, а вот кулак сжимался и разжимался сам собой.

Я понял — снова пора вмешаться. Иначе через минуту решение примут без меня, а мне такое не подходит.

Дело вовсе не в том, что жалко Красильникова. Вообще ни разу нет. Во-первых, выстрел услышат японцы. А во-вторых, даже если казаки грохнут есаула колюще-режущим, оставить после себя труп вместо отряда в полсотни душ — это, конечно, шутка знатная, но совершенно ненужная.

— Не марайте руки, господин урядник, — произнёс я негромко.

Никифоров обернулся, посмотрел мне в глаза, а потом невозмутимо поинтересовался:

— Это отчего же?

— Оттого, что с вашим есаулом разберутся теперь японцы. Он им больше не нужен. И более того — опасен для них. Слишком много знает. В частности, кто платил, за что и через кого. Думаю, жить господину Красильникову осталось меньше суток.

Семёновцы переглянулись, одобрительно загудели. Им пришлось по душе, как их новый работодатель разрулил ситуацию.

Я подошёл к есаулу, наклонился к нему.

— Матвей Кузьмич, а ведь всё могло сложиться иначе, — говорил тихо, мои слова предназначались только Красильникову. — Не будь вы таким упёртым кретином, у вас было бы и довольствие, и еда, и будущее. Стоило всего лишь в самый первый раз не нападать на лесопилку, а прийти ко мне и поговорить.

Красильников попытался подняться, но его тут же снова дёрнули назад.

— В сторожку ведите, — велел Никифоров Зубову и ещё двоим казакам. — Обездвижить, дверь притворить. Печку не гасите, пусть в тепле сидит.

Последнее он добавил без всякой издёвки. Просто сказал как есть.

Есаула подхватили под мышки и поволокли на улицу. Правда, предварительно все-таки связали руки и заткнули какой-то вонючей тряпкой рот. Чтобы не начал орать и звать на помощь. Красильников уже даже не упирался. Он прекрасно слышал мои доводы про японцев и хорошо понимал — я прав. Жить ему осталось очень мало. Правда, перед самым выходом ухитрился обернуться и посмотреть мне в глаза.

Взгляд его в этот момент был молящий и виноватый. Если бы не кляп, думаю, начал бы просить о милости. Вопрос в том, что милости нет и не будет. Я не стал убивать его своими руками и не дал казакам, но это вовсе не значит, что пожалел. Свои грохнут есаула быстро. А японцы… не знаю, не знаю…

Думаю, майор Хондзё отыграется на бывшем партнёре за все сорванные операции. Чисто выместит злость.

Урядник постоял ещё секунды три, глядя вслед Красильникову. Потом повернулся ко мне.

— Ваше сиятельство. А с деньгами как поступим?

— С деньгами? — Я глянул на пять тысяч, которые по-прежнему лежали на нарах. — Мы к этим добавим ещё немного.

Шагнул вперёд, вытащил из кармана мешочек с серебром, шлёпнул его сверху. Потом сунул руку внутрь ватника, дёрнул подкладку в том месте, где она была пришита некрепко, и достал свою заначку в иенах. Добавил к серебру.

— Эти деньги, Ефим Данилыч, теперь ваши. В довесок, как видите, идёт аванс от меня. Когда приедем на лесопилку, разделите по совести между своими людьми. Следующая оплата будет первого января.

Белогвардейцы отреагировали как положено. Принялись громко радоваться и восхвалять щедрую руку князя Арсеньева. Вот только мне это слушать точно не хотелось.

— Полноте, братцы. Я не нуждаюсь в дифирамбах. У нас с вами честный уговор, который завтра закрепим на бумаге. Лучше давайте собираться, а я пока поговорю с возчиками. Они там уже, наверное, замучались слишком медленно таскать свои мешки.

Высказался и вышел на улицу.

Светать ещё не начинало, но темнота уже была другая. Не глухая, а какая-то жидкая, с сизым отливом над забором. Мороз держал крепко, градусов под тридцать, и после барака дышалось так, будто в грудь плеснули холодной воды.

Возчики всё ещё возились у пропиточного сарая.

Свои восемь даянов Го отрабатывал добросовестно. Мешки его артель выгружала со скоростью беременной черепахи, останавливаясь через каждые пять шагов поправить ношу. Со стороны — обычная неторопливая работа замёрзших людей.

Го стоял у крайних саней с керосинкой в руке. Я прямиком двинул к нему.

— Мы заканчиваем и уезжаем, — сказал китаец сразу.

— Уезжайте, — согласился я. — И спасибо за помощь.

Он поднял лампу, посмотрел мне в лицо своим единственным рабочим глазом. Дольше, чем требуется.

— Сунь сегодня остался без заработка, — произнёс старший обоза. — Потому что русский князь преследует свои цели. Только дело в том, что князю кусок хлеба не нужен. У него и мясо найдётся. А Суню без этого куска не прожить.

Го фыркнул мне в лицо, как норовистая лошадь, развернулся и пошёл к своим. Его возмущение было мне вполне понятно, а потому необидно.

Я прикинул, сколько мешков осталось на санях. Работы ещё минут на пятнадцать от силы. Значит, надо торопиться. Из ворот мы должны выехать всем скопом. Если первыми территорию покинет обоз, японцы сразу поймут — что-то не то, раз вместо девяти возчиков осталось восемь.

Сделать они, конечно, уже ничего не сделают. Но кипиш выйдет знатный. У охраны оружие приличное. А мои казаки — с кинжалами да парой винтовок. Кстати… куда делось остальное? Помнится, на разъезде у них какие-никакие, а винтовки были. Да и гранаты тоже имелись, это мне ещё Зверев рассказывал.

Я вернулся в барак и первым делом задал этот вопрос Никифорову. Тот ответил, мол, есаул забрал старые винтовки, чтобы заменить их на новые. Всё обещал, что японцы привезут.

— Видать, продал, зараза, — резюмировал урядник.

В общем-то, думаю, вывод был верный, с той лишь разницей, что Красильников сам верил — новое оружие вот-вот придёт.

В бараке тем временем начался форменный бардак, который плавно грозил перейти и на улицу.

Полсотни человек, которым велено собираться, — это, я вам скажу, то еще зрелище. Казаки начали сгребать весь свой скарб. Тюфяки, набитые прелым сеном. Жестяные кружки. Ведро без дужки. Драный полушубок, у которого рукав держался на честном слове и суровой нитке. Один притащил печную дверцу. Зачем — понятия не имею, мне кажется, он и сам не понял.

— Стоять, — рявкнул я через пять минут этого бедлама.

Семёновцы замерли, кто где был. Уставились на меня непонимающими взглядами.

— Господа, послушайте внимательно, — продолжил уже спокойнее. — Рухлядь оставьте здесь. Всю. Личное оружие, у кого какое есть, одежда что на вас — всё. Больше ничего не надо тащить. По прибытию на лесопилку мой управляющий составит список необходимого, согласует его с вашим урядником и всё купит.

Один из казаков, мужик лет сорока, тряхнул в воздухе облезлым тулупом и с обидой произнёс:

— Так добро же, ваше сиятельство. Полушубок вон справный.

Я обвёл взглядом белогвардейцев. Честно говоря, внутри что-то неприятно ёкнуло. Не хреново жизнь их потрепала за эти месяцы, если они ведут себя как бабки, которые не в силах расстаться с хламом. Ну ничего. Отмоем, почистим, вернём былую честь.