К счастью, теперь у меня был выбор транспорта. Пролётка с Марусей и старые розвальни с той самой многострадальной кобылой, что таскала меня на шпальный двор.

Кобылу вывели из-под навеса. Она подняла голову, оглядела всех присутствующих трагичным взором, потом покосилась на меня. В её взгляде отчётливо читался ничем не прикрытый укор — «что ж ты, князь, такой сволочью бессердечной оказался? Опять работать заставляешь».

— Не смотри так, — сказал я лошади. — Дело-то доброе. Считай, везёшь людей к счастью.

Кобыла презрительно фыркнула. Счастье казаков её явно не трогало. А вот количество пассажиров — очень даже. Мне в какой-то момент показалось, она реально их пересчитывает. Потому как начала упорно делать вид, будто сил у неё не осталось совсем. Того и гляди околеет.

В итоге в пролётку с Еремеем впихнули пятерых, на розвальни уселись остальные. Сопровождать компанию я отрядил Гастона. Не потому что казакам грозила опасность, а на всякий случай. Мало ли, десять подвыпивших семёновцев в городе — это, знаете, само по себе стихийное бедствие. Если что, француз будет держать их под контролем.

Еремею велел после того, как отвезёт казаков, ехать к Соломону Марковичу и ждать Шаховскую с Манью. Один чёрт парни до утра не освободятся. А розвальни те возле заведения постоят, никуда не денутся. Если что, тот же Пашка Веретенников за ними присмотрит.

Оставалась одна формальность.

С мадам Розой у нас был договор, давний и крепкий. Но если к ней явятся десять незнакомых казаков без единой бумажки — выйдет конфуз.

Поэтому снова поднялся в контору и черкнул короткую записку.

Мол, уважаемая мадам Роза, податели сего — мои люди с лесопилки. Прошу принять по нашему обычному уговору и записать на мой счёт. Ведут себя пусть смирно, а ежели кто из них учинит непотребство сверх оплаченного, гоните в шею и сообщите мне. Отдельно просил приглядеть, чтоб хлопцы не перебрали лишнего и наутро могли самостоятельно сесть в сани. Ну или хотя бы лечь.

Запечатал, вручил французу, чтобы он отдал послание хозяйке борделя. Потом напоследок выступил с короткой речью перед счастливыми семёновцами.

— Братцы, надеюсь, не посрамите вашего князя. Ведите себя прилично, не допускайте того, за что потом будет стыдно. Вы теперь люди служилые, законные. Опозоритесь — я буду очень, очень сильно злиться. А злой князь Арсеньев — это ещё надо пережить.

Угроза подействовала. Десяток притих, посерьёзнел. Ненадолго, конечно, но хоть до города доедут смирно. А там, если что, Гастон быстро их образумит.

Проводив кавалькаду за ворота, я вернулся к делам, которые, как назло, всё не кончались и не кончались.

Для начала занялся Тимофеем. Пластун за день набегался, накомандовался, наволновался из-за Соломона и Рахили — самое время отправить его туда, где ему по-хорошему полагалось быть уже два часа назад. В лазарет.

На удивление, вахмистр даже не упирался. То ли на самом деле устал, то ли мысли о будущей женитьбе так его озадачили, что спорить не осталось сил. Тимоха дошёл до медчасти сам, без конвоя в моём лице, чем несказанно удивил Лебедева, который крутил рядом в ожидании планового осмотра.

Как только казак вернулся в палату, Сергей Петрович тут же занялся делом. Долго мял пластуна, щупал, заставлял поворачиваться. Потом хмыкнул и вынес вердикт — швы держатся отлично, воспаления нет, дело идёт на поправку куда быстрее, чем он смел надеяться. Правда, тут же добавил, что это не заслуга самого Тимохи, который скачет по двору вопреки всем запретам, а исключительно снадобий мастера Шэня. Не будь их — валялся бы наш герой пластом ещё дней десять.

В общем, доктор остался доволен. А это уже хорошо.

Оставив вахмистра под присмотром Лебедева, я вышел во двор и наконец-то смог просто постоять, посмотреть на тёмное звёздное небо. Без спешки, без дел, без очередного «пожара», который надо тушить.

Двор жил своей вечерней жизнью. Общинники уже разошлись по баракам, только за баней всё ещё дымил горн. Коваль второй день работал с казачьими лошадьми.

Постоял, потупил, подышал воздухом, потом решил заняться бумагами. Отправился в офис, зажёг лампу, разложил перед собой селивановские талмуды и принялся сводить, во что мне обошлась вся эта эпопея с казаками.

Цифры выходили внушительные. Договоры, кормовые, две с лишним тысячи Юаню, тулупы, сено, овёс, ковка, жалованье на пятьдесят два рта. Прибавить сюда бордель и прочие мелочи — картина складывалась такая, что впору хвататься за сердце.

Но я не хватался. Наоборот, считал с удовольствием.

Потому что за все эти траты мне досталось то, чего нынче в Харбине не купишь ни за какие деньги. Полсотни обученных, преданных казаков. Законных. Хорошая инвестиция. Из тех, что окупаются не сразу, зато потом — стократ.

Просидел я так примерно час. За окном совсем стемнело, двор окончательно опустел, только караульные перекликались у ворот да похрапывали лошади под навесом.

Внезапно дверь скрипнула. Я поднял голову. На пороге стоял Шэнь. А он так-то без крайней нужды из своей мастерской не вылезет. Значит, у него ко мне имеется серьёзное дело.

— Мастер Шэнь, — я отложил карандаш. — Проходите. Случилось что-то?

Старик остался стоять в дверях. Смотрел на меня спокойно и внимательно.

— Ничего не случилось, князь, — ответил он тихо. — Пока.

— Пока? — уточнил я.

— Внучка моя уехала мерить платье, я слышал. А завтра тебе с ней предстоит посетить приём у губернатора. Ты сам понимаешь, это на самом деле очередной шаг к тому, чтобы Манью стала женой Бао Гуйцина.

— Мастер Шэнь…

— Подожди, князь. Я не спорить пришёл, — перебил старик. — А предупредить. Если ты и вправду отдашь Манью за губернатора, такое решение будет иметь последствия. Она его отравит.

Сказано это было совершенно буднично, будто речь идёт не об убийстве чиновника, а о том, какую кашу готовить на утро.

Старик высказался, легонько поклонился, развернулся и вышел из офиса.

Зашибись поговорили.

Субботнее утро началось совсем не так, как ожидалось. Во двор вкатилось моё казачье воинство. Точнее, его первая, самая горячая десятка, отгулявшая ночь у мадам Розы.

Я как раз вышел на крыльцо, собираясь заняться делами, и застал представление, на которое можно было продавать билеты.

Впереди на пролётке ехал Гастон. Отчего-то Марусей правил именно он. Лицо у француза было каменное, как у могильщика на похоронах, а вот за спиной у него творилось нечто особенное. Пятеро семёновцев лежали в пролётке живописной горкой, вповалку, друг на друге, счастливые и мало соображающие. Один тянул что-то заунывное, второй ему подпевал, но совершенно другое. Остальные трое просто бестолково улыбались и сильно любили весь окружающий мир. О чём громко сообщали друг из-под друга. Видимо, посещение борделя удалось на славу.

Следом за пролёткой катились розвальни. Двигались они не по прямой, как положено, а выписывали по укатанному снегу такую траекторию, что ни одному вознице не повторить. Кренделя, вензеля, кружева. Сани мотало из стороны в сторону, хотя ими правил Еремей, человек опытный, со знанием дела.

Через пару минут я понял, что проблема как раз не в Еремее. Проблема в лошади.

Моя многострадальная кляча сегодня преобразилась до неузнаваемости. Она не плелась, как обычно. Шла с высоко поднятой головой, мотала гривой, всхрапывала и всем своим видом демонстрировала желание быть свободной и счастливой. Пару раз кобылу заносило вбок так, что розвальни едва не черпали сугроб бортом, а один раз она вовсе упёрлась посреди дороги и отказалась идти, пока Еремей не выругался как следует.

— Тпру-у, зараза! Тпру, кому говорю! Стой, окаянная! Куды тебя несёт⁈

Кобыла на «тпру» плевать хотела. Кобыла гуляла.

Я спустился с крыльца, подошёл ближе, присмотрелся. И начал понимать, в чём дело.

Животное покачивало. Не от слабости — от избытка чувств. Кобыла через шаг промахивалась мимо утоптанной колеи, удивлённо косилась вниз, будто земля вдруг оказалась не там, где ей полагалось быть, затем переставляла ногу заново. Глаз у неё был шальной, весёлый и абсолютно безответственный.