«Договор о найме на работы по охране предприятия». Ниже — фамилия, имя, отчество, год рождения, место приписки. Помесячное жалованье, довольствие, порядок расчёта, основания для расторжения. Всё честь по чести.

— Аркадий Львович, — я постучал пальцем по листу. — Тут человек прописан как работник на охранные работы. А Соломон Маркович намедни толковал мне про другое. Что казаков моих будут проводить по военному ведомству, приданными к гарнизону.

— Всё верно, ваше сиятельство, — невозмутимо кивнул стряпчий. — Одно другому не мешает, а, напротив, служит опорой. Бумага, что у вас в руках, — она между вами и человеком. Ею вы его наняли. Из неё следует, что вы вправе его содержать, кормить, одевать и жалованье платить. Без неё вы ему никто, и он вам никто.

— А связь с гарнизоном?

— А связь будет во второй бумаге. Той, что господин Блаун нынче поедет добывать. — Аркадий Львович сложил руки на папке. — Список вспомогательной команды за подписью начальника гарнизона. Вот там уже и звания, и лошади, и винтовки, записанные за гарнизоном. По ней ваши люди — приданная охрана участка, не мятежники с шашками. А эти договоры — основание, по которому вы за ту команду отвечаете рублём. Первое без второго — просто наёмные мужики. Второе без первого — солдаты без хозяина. А вместе — законный порядок.

Умно. Одна бумага говорит «эти люди мои, я их нанял и содержу». Другая будет утверждать — «эти нанятые люди приданы гарнизону, всё по закону». Отлично.

— Годится, — кивнул я. — Что от меня требуется?

— Ваша подпись на каждом экземпляре, как нанимателя. И работника, как нанимаемого. — Аркадий Львович выдержал короткую паузу. — Тут, правда, заминка. Не все казаки грамоте обучены. За неграмотного положено, чтобы кто-то расписался с его слов при свидетеле. Либо человек ставит крест, а свидетель отмечает рядом, кто таков.

— Со свидетелем разберёмся. Никифоров подойдёт, он у них старший.

Кликнул Селиванова, велел найти урядника и построить людей десятками, как вчера. Заодно предупредил, чтоб не пёрли все скопом — полста человек в конторе не поместятся, пусть заходят по очереди.

Пока управляющий бегал, Аркадий Львович без суеты разложил на столе принадлежности. Чернильница, два запасных пера, промокательная бумага. Устроился основательно, с видом человека, которому не впервой просидеть за таким делом полдня.

Первым в офис вошел Никифоров.

Урядник приблизился к столу, глянул на стопки, потом на меня.

— Это чего, ваше сиятельство? — настороженно поинтересовался он.

— Это, Ефим Данилыч, то, что снова делает вас человеком на службе, а не беженцем при чужой лесопилке. Договор. По нему вы служите мне на законных основаниях. Жалованье, стол, кров и всё прочее.

Никифоров помолчал. Взял верхний лист, поднёс к глазам. Читал медленно. Водил пальцем по строчкам, беззвучно шевелил губами. Дошёл до конца, вернулся к началу, перечитал.

— Гляди-ка… и правда жалованье, — проговорил он наконец. — Как обещали.

— Ну да, — пожал я плечами — Мы ведь уговорились. Первого числа каждого месяца получаете определенную сумму. Вот она, прописана в договоре.

Урядник несколько секунд смотрел мне в глаза. Что-то изменилось в его лице, но он тут же спрятал это за привычной сдержанностью. Такие, как Никифоров, чувств на людях не кажут. Не приучены.

— Нам много чего обещали, ваше сиятельство, — произнес, наконец, Никифоров, — Только ни одного обещания не выполнили. Вы на свой счет мое удивление не принимайте. Где расписаться?

Стряпчий ткнул в нужную строку. Урядник принял перо неловко — видно, давненько в руках не держал, — обмакнул, вывел свою фамилию. Старательно, с нажимом, как школяр над прописью.

А дальше пошло-поехало.

Заводили по одному. Кто-то расписывался сам, кто-то ставил крест, и тогда Никифоров, стоя рядом свидетелем, выводил его имя своим убористым почерком. Аркадий Львович сверял со списком, кивал, отодвигал подписанный лист, брал следующий. Работал ровно, без лишних слов.

Но самое любопытное во всем этом — реакция казаков.

Кто-то смотрел на договор с любопытством, кто-то с опаской. Но почти каждый, добравшись до подписи, на секунду замирал. Держал перо над бумагой и медлил.

Сперва я не понял, в чём заминка, а потом дошло.

Для этих людей бумага с собственным именем — вещь почти забытая. Последний раз, когда за них расписывались официально, был, поди, ещё в армии. А после всё покатилось в тартарары. Из подданных империи, из казаков при войске они превратились в бродяг без роду и племени. И вот теперь снова лист, снова перо, снова их имя вписывают в дело.

Один пожилой семёновец, дойдя до нужной строчки, вообще перекрестился. Мелко, украдкой, и только потом взялся за перо.

Усилиями стряпчего, урядника и Селиванова, который контролировал очередь на улице, справились мы гораздо быстрее, чем предполагалось. Как только последняя бумажка была подписана и убрана, я облегченно выдохнул. Половина дела сделана. Теперь самое сложное.

Пока Блаун решает вопросы с Юанем, надо наведаться к губернатору и сообщить ему о моей задумке. Причем сообщить так, чтобы Бао вроде бы остался не при делах, но и степень моего уважения увидел. Мол, действую исключительно после согласования.

— Петр, — велел я Селиванову, — вели Еремею запрягать Марусю и найди-ка мне Тимофея. Думаю, пора нашему вахмистру прогуляться. А то он от безделья совсем с ума сходит. Поездка предстоит спокойная, без лишних движений. Порадую пластуна.

Дорога до Нового Города заняла минут сорок. Еремей очень старался разогнать Марусю, но мы выехали в такое время, когда особо в принципе не разгонишься. Улицы Пристани к полудню превратились в форменный муравейник — извозчики, рикши, телеги с углём, приказчики, снующие из лавки в лавку. Пару раз застревали намертво, пропуская то ломовиков, то артель китайцев с коромыслами.

Тимофей сидел рядом со мной и был совершенно счастлив.

Со стороны это, конечно, никак не читалось. Вахмистр держал невозмутимую маску на лице, сверлил взглядом дорогу и всем видом изображал сурового казака на службе. Но я-то видел его истинные эмоции.

Собственно, ради этого всё и затевалось.

Сопровождение мне сегодня без надобности. Предстоит всего лишь спокойный визит к губернатору. Тут бы и один справился. Но Тимоха последние дни ходил чернее тучи. Швы заживают, а к делу не пускают. Для человека, который всю жизнь служит да в разведке врагов мочит, безделье — хуже смерти. Извёлся весь, придумал себе этот десяток личной княжеской охраны, лишь бы заняться хоть чем-то.

Так что пусть едет, почувствует свою важность и нужность. Заодно проверим, насколько он восстановился после ранения.

— Павел Саныч, — подал голос вахмистр, когда пролётка выбралась наконец из толчеи и покатила ровнее. — А к губернатору-то мы по какой нужде?

— Уважение засвидетельствовать, — ответил я. — Он нас с Манью на приём в субботу позвал. Вот заеду, поблагодарю. Как приличный человек.

— И всё? — Тимоха покосился на меня с явным недоверием. — Сдаётся мне, ваше сиятельство, кто-то не договаривает.

Я не выдержал, рассмеялся. Слишком хорошо меня знает вахмистр, чтобы врать ему. Рассказал в общих чертах задумку Соломона про отряд казаков. Тимофей гениальный план Блауна оценил. Согласился, что хитрый лис придумал самый подходящий вариант для нашей ситуации.

Наконец мы въехали в новые кварталы.

Совсем другой Харбин. Будто из одного города в другой переехали. Широкие проспекты, ни копоти, ни грязи, ни лоточников.

Еремей остановил пролётку возле Управления КВЖД.

— Жди, — велел я вознице. — Мы ненадолго.

— Понял, Павел Саныч, — отозвался он.

Я выбрался из пролётки, оправил шубу. Тимофей соскочил следом и занял привычное место — на полшага позади, чуть сбоку. Так, чтоб при нужде первым оказаться между князем и любой пакостью.

Двое часовых у центральных дверей смерили нас взглядами. На мне почти не задержались, а вот на вахмистра пялились дольше. Чего уж скромничать, физиономия у Тимохи такая, что любой караульный невольно начнёт прикидывать, как этого гостя при случае останавливать.