И только один человек был откровенно счастлив. Это Дарья. Она поставила ведро на ступеньку и приняла такую позу, будто её сейчас будут писать маслом.

Полсотни статных мужиков, военных, пусть даже пока немного общипанных, — для нашей знойной красавицы это событие уровня гастролей европейского цирка. Она у нас спит и видит, как бы найти себе достойного, а главное знатного мужа.

Я на её заигрывания внимания так и не обратил. Корф женат, да и возраст у него уже почтенный. Тимофея Дарья побаивается. Селиванов вроде при должности, но у него двое детей. А тут целая толпа семёновцев, среди которых всякие урядники. Хоть старшие, хоть младшие. Осталось только определиться, кто достоин её большой и чистой любви.

Дарья глубоко вздохнула, обвела двор сияющими глазами и уже открыла рот, чтобы что-нибудь пропеть.

Не успела.

Шаховская, стоявшая рядом, молча ткнула её локтем в бок. Не по-княжески ткнула, а как обычная тётка, которой смертельно надоело разгульное поведение нерадивой дочери.

— Уймись, — коротко сказала Вера Николаевна.

Дарья охнула, схватилась за бок и с большой обидой посмотрела на княгиню. Однако стрелять глазками перестала и пыл поумерила. Правда, уверен, это ненадолго.

Селиванов тем временем подобрался ко мне вплотную. Наклонился и заговорил громким шёпотом, каким обычно сообщают, что в доме покойник.

— Ваше сиятельство. Тут ведь какое дело. Их же полсотни. У нас два барака, и оба под завязку, ни единого места свободного. Стало быть, третий барак нужен. Строить надо. Прямо сейчас надо, а земля мёрзлая…

— Пётр…

— … и лесу уйдёт немерено, и печи класть, а печника где я вам возьму…

— Пётр Иванович, — я слез с саней, встал перед управляющим и крепко взял его за плечо. — Не суетись. Сейчас сядем и всё прикинем. Дай хоть дух перевести.

Через полчаса в офисе собрался мой «штаб».

Селиванов со своими амбарными книгами, Шаховская, Корф, Никифоров и Осеев, который к тому времени наконец выглядел опрятно, был обут в оба сапога.

Тимофея я честно пытался запихнуть в медчасть, но он туда запихиваться не пожелал. Увязался со мной на совещание.

— Начинаем с жилья, — объявил я, занимая своё место за столом. — Пётр Иванович, докладывай.

Управляющий раскрыл книгу, зачем-то послюнявил карандаш и сразу приступил к отчёту, который выглядел как драматическое выступление.

— Значит, так, ваше сиятельство. Бараков у нас два. В каждом нары в два яруса вдоль обеих стен. Мест по сто будет, ежели в притирку, и это я уже с натяжкой говорю. Народу двести душ ровно. Стало быть, все места заняты, свободных нет ни единого. Вот и весь доклад.

— Считай дальше. Сколько у нас женщин, детей и семейных, а сколько холостых мужиков.

Селиванов засопел и полез в книги. Шаховская молча пододвинула к себе второй том бесконечных «сочинений» Петра и начала листать с конца — у неё свой учёт, по семьям, он в некоторых вопросах точнее.

Возились они минут пятнадцать, переговариваясь вполголоса. Один раз крепко поспорили из-за вдовы Прасковьи, которую Пётр считал за одинокую, а княгиня за семейную, поскольку при ней двое племянников.

— Сто девятнадцать, — объявил наконец управляющий. — Бабы, дети, старики и все семейные, вместе взятые. Мужиков холостых и бобылей — восемьдесят один. Итого две сотни.

— Отлично, — кивнул я. — Тогда так. Первый барак целиком отдаём женщинам, детям и семейным. Второй барак будет полностью мужской.

Пётр моргнул, зашевелил губами. Принялся заново подсчитывать:

— Восемьдесят один наш да пятьдесят два казака… Это ж сто тридцать три, ваше сиятельство. А мест сто.

— Значит, тридцати трем не хватит… — задумчиво протянул я. — Ну хорошо, поступим следующим образом. Есть ещё медчасть. Две комнаты оставьте под палаты, перевязочную и операционную не трогать. Далее, мастерская Шэня и его спальня остаются. А из остального пространства делаем жилые помещения.

— Павел Александрович! Это же лазарет! — вытаращился на меня Селиванов.

— Это пакгауз, в котором расположен лазарет, — поправил я. — Причём лазарет на одного лежачего больного, который, между прочим, вопреки всем предписаниям доктора каждый день бегает по двору и орёт на караульных.

Тимофей, который пристроился у печки, крякнул, но благоразумно промолчал.

— А если завтра десять раненых? — не сдавался Селиванов.

— Тогда и решим, — категорично заявил я. — У нас тридцать три человека могут остаться под открытым небом. Селим туда наших, не казаков.

— А отчего же не казаков? — искренне удивился управляющий.

— Оттого, что отряд надо держать вместе, а не растаскивать по углам. Владимир Николаевич подтвердит.

— Подтверждаю, — отозвался Корф. — Разбросанные по территории люди — это не отряд, а полсотни отдельных людей. Ночная тревога, и я их полчаса собирать буду.

Управляющий хмыкнул и застрочил карандашом.

— И вот ещё что, — добавил я. — Комнату Манью под жильё не отдавать.

Пётр поднял голову.

— Так она ж пустая, ваше сиятельство. Там аккурат ещё двое встанут, а то и трое, ежели нары в два яруса.

Я поманил управляющего пальцем. Он подался вперёд.

— Ты, Пётр Иваныч, по-моему, забыл, для чего нам служит та комната. Она под склад приготовлена.

В офисе, помимо тех, кто знает о лазе и подземном ходе, присутствовали ещё Шаховская и Никифоров, говорить открыто я не мог.

Селиванов моргнул. Потом до него дошло, и он весьма заметно поменялся в лице.

— Понял, ваше сиятельство, — кивнул управляющий. — Тогда мы из той комнаты аккурат склад и сделаем, как планировали. Перенесём все медицинские принадлежности в неё. Как раз место внизу освободится.

Он выпрямился, записал что-то в книгу с самым безмятежным видом.

— Дальше, — продолжил я. — В мужском бараке пусть поставят третий ярус нар вдоль одной стены. Леса у нас навалом, плотников хватает.

Селиванов задумался.

— Разумно, ваше сиятельство, только потолок там низкий. На третьем ярусе сидеть не выйдет, разве лёжа.

— Лёжа и надо. Они там спать будут, а не в преферанс играть. Сколько времени уйдет на все перестройки, переселения и обустройство?

— В два дня уложимся, Павел Александрович, — отрапортовался Петр.

— Не устраивает, — категорично отрезал я, — Все должно быть готово сегодня к вечеру. Где ты прикажешь людям спать эти два дня? Возле лошадей стоя?

Пётр посмотрел на меня как на деспота и ирода, открыл рот, собираясь что-то возразить, но по моему взгляду понял — не стоит. В итоге просто молча кивнул и сделал очередную пометку.

— Печей хватит на сто тридцать душ? — подал голос Корф.

— Печей-то хватит. — Управляющий тяжело вздохнул. — Дров не хватит. Вы поймите, это ж не только нары. Это полторы сотни пудов хлеба в месяц сверху. Крупа. Сало. Чай. Мыло. Бельё исподнее. Портянки. И тулупы! Вы им новую одёжу обещали?

— Естественно, — подтвердил я.

— Пятьдесят два тулупа! — Пётр аж привстал. — Да где ж я их возьму разом? Вся Пристань лапки кверху задерёт от такого заказа!

— Значит, брать будем не разом, а по частям и у разных людей. — Я посмотрел на Шаховскую. — Вера Николаевна, у вас в общинном запасе что-нибудь осталось?

Княгиня чуть склонила голову, подумала, затем ответила:

— Осталось. Немного, но на первое время хватит. Сегодня выдам всем чистое бельё и рубахи. Тулупы… — она помолчала. — Тулупов у меня восемь будет.

— Восемь так восемь, — согласился я. — Пётр, остальное закупаешь.

Управляющий записал и на всякий случай ещё раз тяжело вздохнул. Для порядку.

Тут в разговор вступила Шаховская.

— Павел Александрович. У меня забота другая, не про тулупы.

— Слушаю.

— Полсотни здоровых мужчин, которые женщину вблизи не видели давно. У нас в общине порядка двадцати незамужних девиц. Вдовых особ не считаю. Поэтому предлагаю следующее. Первое: бабий барак — женская территория. Мужчине туда хода нет ни под каким предлогом, будь он хоть трижды казак. Второе: после отбоя во дворе никого, кроме караула. Третье, и самое главное. За всякую обиду девице спрашивать не с девицы, как это обыкновенно водится, а с мужика. Строго и при всех. И ещё…