Токуму Кикан не прячется. Здесь вообще никто не прячется — ни японцы, ни англичане, ни французы.

Все разведки мира сидят под торговыми вывесками, и об их существовании знает каждый лавочник на Пристани. Это не тайна. Это условность, о которой давно договорились: пока человек поддерживает общение с воротилами бизнеса, говорит про фрахт и тару, он коммерсант. Что он делает после ужина — его личное дело, которое никого не касается.

А коммерсант из майора выходит первоклассный. За Хондзё стоит Южно-Маньчжурская железная дорога и японские торговые дома. Стекло, сахар, фрахт, склады в Дайрене, выход на японский рынок. Для мукомола Кулаева и для Каспе с его гостиницей он не «японская разведка», а человек, который может дать вагоны там, где вагонов нет ни у кого.

Так что за этим столом самый денежный гость — именно мой дружище Хондзё.

Подали закуски.

Ковальский держал марку. Балык, икра в серебряной вазочке со льдом, маринованные грибы, польские колбасы, тонко нарезанный копчёный гусь. К этому — три графина воды, две бутылки вина и коньяк.

Разговор пошёл общий, как и положено в начале.

Сначала обсудили дороги. Потом курс даяна, который за неделю подпрыгнул и теперь никак не желал успокоиться. Каспе жаловался на китайские таможенные сборы — говорил, что за последние два месяца их пересматривали трижды, и всякий раз в одну сторону. Дризин добавил, что сборы это ещё полбеды, беда начинается, когда меняется человек, который их берёт.

Кулаев рассказал историю про вагоны, которые у него простояли на станции одиннадцать суток. Все посмеялись. Хондзё тоже посмеялся и заметил, что у Южно-Маньчжурской такое случается реже. Сказал это мягко, без всякой рекламы, но фразу за столом отметили.

Меня пока не трогали, и я этим пользовался.

Смотрел, кто с кем как разговаривает. Кто первым берёт слово, а кто ждёт. Кулаева слушают все, но не потому что он самый богатый, а потому что самый старый и опытный. Каспе говорит мало, зато после его реплики тема обычно меняется. Дризин поддакивает Кулаеву. Викентий Павлович вообще говорит мало, только успевает вставить пару слов, и всегда — про деньги.

Чуринский управляющий вообще не произнес ни слова Ел, слушал, изредка кивал.

Я покосился на Гастона. Он в своём углу изображал эталон европейской скуки. Перед ним стояла тарелка и бокал, к тарелке француз не притронулся, бокал держал за ножку и разглядывал его содержимое на свет.

Танкист, почувствовав мое внимание, быстро посмотрел в ответ, еле заметно кивнул. Мол, все под контролем. Потом отвернулся к окну с видом человека, которому в этом городе смертельно надоело всё.

Молодец. Как всегда исключительно незаметен. За нашим столом на лягушатника до сих пор никто даже не глянул.

Наконец Кулаев поставил рюмку и повернулся ко мне.

— Ваше сиятельство, а расскажите-ка про своё производство. Юзеф Богданович нам тут все уши прожужжал, однако толком никто ничего не знает.

Ковальский развёл руками, дескать, каюсь.

— Расскажу, — согласился я. — Только предупреждаю, Иван Васильевич, я могу долго разглагольствовать о своём обожаемом детище.

— Ничего страшного, с радостью послушаем, — усмехнулся старик. — Я, знаете, сорок лет мельницы ставлю. Мне интересно, как человек дело с нуля подымает. Когда сам всё делаешь, так оно виднее детали.

Я рассказал.

Про то, что взял лесопилку, а к ней в довесок котельную с локомобилем. Про то, что среди моих людей, с которыми мы прибыли из Читы, нашёлся профессор-химик. Про колонну непрерывного действия и про то, что в Харбине такой нет ни у кого, а на Дальнем Востоке я знаю всего лишь две. Про воду из скважины, которую берём с самой глубины, потому что на речной воде получается не продукт, а самая настоящая отрава.

Говорил без цифр, но и без тумана. Кулаев слушал, склонив голову набок. Перебил всего лишь один раз — уточнил, чем топим.

— Своим горбылём, — ответил я. — У меня же все обустроено на лесопилке. Там этого добра столько, что впору соседям продавать.

Старик крякнул одобрительно.

— Толково. У меня на мельницах то же самое, только с лузгой.

— Простите, князь, а объёмы? — вклинился Каспе. Спросил мягко, но по существу. — Мне ведь важно не только из чего вы гоните, но и будет ли товар, к примеру, пятнадцатого числа каждого месяца.

— К февралю выйдем на тридцать вёдер в месяц, — ответил я. — К марту — на сто.

— Сто… — повторил Каспе задумчиво.

— Всё верно.

Дризин тут же спросил про сырьё — сколько беру гаоляна, где и по какой цене. Я ответил и на это. Мельник покивал, что-то прикинул про себя и сказал, что при таких объёмах мне через полгода придётся заходить в закупку иначе, потому что теперешние поставщики просто не потянут моих объёмов.

— Вот об этом, Григорий Борисович, я бы с вами отдельно поговорил, — сказал я.

— Поговорим, — согласился он.

В общем, атмосфера за столом потеплела. Разговор пошёл нормальный, деловой. Пожалуй, если бы не чёртов самурай, можно было бы сказать, что вечер удался. Мы действительно не только говорили на пространные темы, но и прощупывали друг друга на предмет сотрудничества. А я заодно прикидывал, кому из этих господ смогу продать производство через пару месяцев.

Молчал только Хондзё. Молчал и слушал. Ко мне он вообще не обратился ни разу. Изредка разговаривал с Каспе, с Ковальским, с Кулаевым. Со мной — нет. Но при этом смотрел. Не в упор, не вызывающе. Просто время от времени поднимал глаза от тарелки и пялился мне в лицо, ровно и спокойно, пока я объяснял Дризину про гаолян.

Потом наш прекрасный вечер резко поменял направление. Чуринский управляющий отложил вилку, промокнул губы салфеткой, пристроил её рядом с тарелкой. Затем посмотрел на меня с самым доброжелательным выражением лица, какое только можно вообразить.

— Ваше сиятельство, простите мое любопытство, — произнёс он. — Вы вот про колонну свою рассказываете, и очень занятно рассказываете. Только я одного не пойму. Колонна — это ведь медь. И много меди. А в Харбине нынче с медью совсем туго. Позвольте поинтересоваться, где же вы её брали?

За столом стало тихо. Вопрос, заданный Лыковым, буквально повис в воздухе, осязаемый, как нечто физическое. Все присутствующие замерли. Застыли, как сурикаты, вытянувшись в струнку. То есть информация по поводу меди на самом деле интересовала не только чуринского управляющего. Но озвучить этот интерес осмелился он.

Либо… Либо Лыков действует по чьей-то указке.

В его поведении имелись некоторые примечательные детали. Например, салфетку он свернул до того, как открыл рот. Вилку положил ровно, параллельно ножу. Фразу выдал на одном дыхании, без единой запинки. Так произносят то, что репетировали. Может, даже перед зеркалом.

Больших усилий мне стоило в этот момент не посмотреть на Хондзё. Потому как он — самый первый кандидат на роль кукловода и режиссёра данного спектакля. Единственное, что смущает, — на кой чёрт Лыкову, который заправляет нехилым бизнесом, работать на японца? Нелогично. Сотрудничать — куда ни шло. Выполнять команды Токуму Кикан — не знаю, не знаю…

К тому же за всю свою короткую речь Лыков ни разу не глянул на Хондзё. Ни до, ни после.

Человек, который работает в паре, партнёра взглядом обязательно проверит. Пусть на долю секунды, машинально, но проверит. Эту механику я знаю наизусть. На любой стрелке сразу видно, кто пришёл говорить от своего имени, а кто повторяет чужие слова.

Значит, всё-таки интерес управляющего не имеет отношения к японцу. Уже легче.

А вот Ковальский, наоборот, будто почувствовал себя некомфортно. Даже потянулся к бутылке, намереваясь разлить коньяк и сгладить ситуацию.

Я коротко качнул головой. Мол, не надо, Юзеф Богданович. Всё нормально.

Затем посмотрел Лыкову в глаза и спокойно ответил:

— Медь… Так купил её, Иван Сергеевич.

— Купили, — задумчиво повторил чуринский управляющий, немного при этом склонив голову набок. — Позвольте уточнить, у кого. С июля в этом городе медь не продаётся. Совсем. Знаю не по слухам. Мне на водочный завод требовалось пятнадцать пудов, на змеевики. Всего пятнадцать, ваше сиятельство. Обошёл всех продавцов на Пристани, посылал человека в Дальний, готов был платить по тридцать даянов за пуд. Не смог добыть ни фунта.