Я едва успел пройти в центральный зал, как услышал характерный гогот с диванов в углу. Там расположилась компания молодых парней — лет по двадцать, в дорогих свитерах и с такими самодовольными рожами, что хотелось приложить их головами об стену. Золотая молодежь. Сынки тех, кто держит этот город в кулаке.

Один из них — белобрысый, с характерным носом и глазами навыкате — заметил меня и что-то шепнул остальным. Гогот стал громче.

— Эй, Сокол! — крикнул он, приподнимаясь с дивана. — Что это мы подавленные такие? Уже представляем, как Вихрь размажет нас по рингу?

Его дружки заржали, словно он сморозил невероятно остроумную шутку. Я узнал белобрысого. Это был сын главы городского совета, редкостный мудак даже по меркам этого гадюшника.

Я медленно обернулся к ним, и на моем лице появилась улыбка — та особенная, холодная улыбка, которая в трущобах обычно предшествовала серьезным неприятностям. Глаза, наверное, тоже изменились, потому что белобрысый заметно напрягся.

— Забавно, — произнес я с обманчивым спокойствием. — А твоя сестренка вчера говорила нечто обратное, когда просила оставить для неё «личный автограф». Впрочем, что взять с девушки, у которой вкус лучше, чем у брата.

Эффект был мгновенным. Белобрысый побагровел так резко, будто его ошпарили кипятком. Его приятели замолчали, переглядываясь с неловкими ухмылками — они явно знали сестру и, судя по их реакции, моё намек попал в точку.

— Что ты несешь, трущобная крыса? — прошипел он, вскакивая с дивана.

Я небрежно пожал плечами, не сводя с него глаз.

— Только то, что в этом клубе даже швейцары разбираются в боях лучше, чем ты. Но не переживай, — я сделал паузу, растягивая момент, — у тебя всегда останется семейный бизнес. Который ты успешно развалишь через годик-другой… ну а твоя сестренка… пусть найдет меня, когда станет совсем туго. Думаю, мы с ней найдем общий язык.

Один из его друзей громко фыркнул, но тут же притворился, что закашлялся. Белобрысый дернулся в мою сторону, сжимая кулаки, но другой приятель вовремя схватил его за плечо и что-то настойчиво зашептал на ухо. Наверняка напоминал, кто я такой и на что способен.

Я же развернулся и направился к стеклянным дверям зимнего павильона, чувствуя спиной их взгляды. Позади раздались приглушенные ругательства, но преследовать меня никто не осмелился. Неудивительно — одно дело играть в крутого перед своими прихлебателями, и совсем другое — проверить на своей шкуре, чего стоит боец Никонова.

Сестра этого придурка, кстати, была ничуть не лучше братца — такая же избалованная и надменная. Разве что в отличие от него умела извлекать пользу из своей внешности. По слухам, она меняла ухажеров чаще, чем перчатки, так что мой намёк попал в самую точку. В трущобах учишься быстро находить чужие болевые точки — это помогает выживать.

Прикрыв за собой стеклянную дверь, я оказался в зимнем павильоне. Под прозрачным куполом, сквозь который виднелось серое зимнее небо, раскинулись тропические растения — нелепая роскошь для портового города. В центре всего этого великолепия стоял круглый стол, и за ним, с бокалами янтарного напитка, сидели двое мужчин, погруженные в неспешную беседу — Никонов и Корсаков.

Я застыл на месте, не веря своим глазам. Заклятые враги, которые, если верить слухам, при встрече едва сдерживались, чтобы не вцепиться друг другу в глотки, сидели вместе, словно старые приятели. Никонов что-то говорил, делая выразительные жесты руками, а Корсаков слушал с едва заметной улыбкой.

Заметив меня, Никонов прервался на полуслове и поднялся.

— А, вот и он! — воскликнул он с наигранным энтузиазмом. — Мой протеже!

Корсаков лениво повернул голову и окинул меня прохладным взглядом, словно видел впервые. Никаких следов вчерашней вежливости или извинений — только высокомерие аристократа, вынужденного общаться с плебеем.

— Присаживайся, Сокол, — Никонов указал на свободный стул. — Мы с господином Корсаковым как раз обсуждали предстоящий бой.

Я приблизился к столику размеренным шагом, хотя внутри всё переворачивалось от нарастающей тревоги. Картина, представшая перед моими глазами, не укладывалась ни в какие рамки здравого смысла. Корсаков и Никонов, эти заклятые враги, мирно беседовали в окружении экзотических растений, словно старые друзья, вышедшие обсудить последние светские новости. И это после вчерашних пламенных речей Корсакова об уничтожении Никонова как главной цели своей жизни…

Они повернулись ко мне одновременно, как актёры в хорошо отрепетированной пьесе.

— А, Сокол, — Никонов указал на свободное кресло между ними. — Присаживайся.

Я опустился в кресло, ощущая себя зверем, загнанным между двумя охотниками. Бокал с напитком материализовался передо мной, наполненный заботливым официантом, появившимся словно из воздуха.

— У нас с господином Корсаковым возникла любопытная идея, — произнёс Никонов, откидываясь на спинку кресла с той непринуждённостью, которая даётся только истинным аристократам и опытным лжецам. — Мы решили раз и навсегда положить конец нашим… разногласиям. Причём сделать это благородным способом.

— Стреляться будете? — невозмутимо поинтересовался я, поднимая бокал и вдыхая аромат дорогого алкоголя.

Воздух наполнился негромким, но искренним смехом. По крайней мере, чувство юмора у этих двоих оказалось схожим.

— Мы сделаем ставку на ваш бой, — Корсаков элегантным движением покрутил в длинных пальцах бокал, заставляя янтарную жидкость переливаться в рассеянном свете. — Чей боец проиграет, тот уходит из города. Навсегда.

Я пригубил напиток, выигрывая время для ответа. Терпкость алкоголя обожгла горло, но помогла сохранить невозмутимое выражение лица.

— Звучит… просто, — осторожно заметил я, опуская бокал на безупречно белую скатерть.

— О, но это не всё, — улыбнулся Корсаков. — Чтобы у бойцов не возникло соблазна поддаться, мы решили сделать схватку смертельной. Никаких ограничений, никаких правил. Бой идёт до смерти одного из участников.

Мой бокал замер на полпути к губам. Смертельный бой. Теперь угроза Корсакова предстала во всей своей зловещей ясности. Он не просто заставлял меня проиграть — он приказывал мне умереть.

Я посмотрел на Никонова, ожидая увидеть хоть какой-то признак сомнения или беспокойства. Но он выглядел абсолютно невозмутимым, словно речь шла о партии в шахматы, а не о бое, где один из нас должен умереть.

— Разумеется, — продолжил Корсаков, — каждый из нас волен выбрать своего представителя. И, как благородный человек, я оставляю право первого выбора господину Никонову.

Он сделал паузу, глядя на своего оппонента с нескрываемым интересом. В воздухе повисло напряжение.

Никонов задумчиво побарабанил пальцами по столу, изображая глубокие раздумья. Но я уже знал, что это спектакль. Решение было принято заранее. Как и моя судьба.

— Я выбираю Сокола, — произнёс он наконец, даже не взглянув на меня.

Корсаков сделал вид, что удивлён.

— Неожиданно, — протянул он. — Но я принимаю ваш выбор, коллега. Вихрь будет счастлив получить шанс… отблагодарить вашего бойца за прошлый бой.

Внутри меня всё оборвалось. Картина стала кристально ясной. Вот почему Корсаков держал Кристи заложницей. Он не просто хотел унизить Никонова — он хотел уничтожить меня руками Вихря. А я должен буду позволить ему это сделать, иначе Кристи умрёт.

Я посмотрел на этих двоих — акул, почуявших кровь, двух игроков, решивших судьбу пешки. У меня не было выбора. Либо я выхожу на ринг и даю себя убить, либо Кристи умирает сегодня же.

Идеальная ловушка. Выхода нет.

— За честный бой, — произнёс Корсаков, поднимая бокал в мою сторону.

Я встретил его взгляд и увидел в нём ту же холодную, расчётливую жестокость, что и всегда. Он всё спланировал с самого начала. Использовал меня, Кристи, даже Никонова — как пешки в своей игре.

— За честный бой, — эхом отозвался Никонов, поднимая бокал.

Я поднял свой бокал, чувствуя, как янтарная жидкость дрожит в моих пальцах. Не от страха, а скорее от ярости. Они думают, что загнали меня в угол? Что у уличной крысы нет зубов и она не сможет огрызнуться?