Явин покачал головой:

— Знаешь, что я думаю? Что твои сомнения — это роскошь. Роскошь, которую мы не можем себе позволить, когда страна находится под угрозой. Сомнения ослабляют. Делают уязвимыми. А нам нужна сила и единство.

Он сам удивился тому, насколько убежденно это прозвучало. И как хорошо легли слова — словно он годами говорил такие речи.

Соня смотрела на него с нескрываемой грустью:

— Они хорошо поработали над тобой, Явин. Гораздо лучше, чем я думала…

Одарённый. Он был Одарённым.

Всё замерло. Посетители ресторана, официанты — все застыли, глядя на высокую фигуру в дорогом костюме. Никонов медленно вошёл в зал, и люди расступались перед ним, словно волны перед кораблём. Его шаги гулко отдавались в внезапно наступившей тишине.

Я ощущал невидимую силу, удерживающую моё тело на месте. Корсаков на другом конце зала тоже был скован телекинезом Никонова, и это явно его раздражало.

— Ты всегда любил эффектные появления, Виктор, — холодно произнёс Корсаков, даже в телекинетической хватке сохраняя достоинство.

— А ты — создавать публичные скандалы, Родион, — ответил Никонов с равной холодностью. Он обвёл взглядом притихший ресторан. — Думаю, наши уважаемые гости заслуживают некоторых объяснений.

Никонов опустил руку, и я почувствовал, как невидимые путы исчезают. Корсаков тоже освободился, сразу же выпрямившись и одёрнув пиджак. На его скуле наливался синяк от моего удара.

— Разумеется, — он развернулся к публике с широкой улыбкой профессионального политика. — Прошу прощения за это небольшое… представление. Иногда эмоции берут верх даже над лучшими из нас.

Его взгляд скользнул по мне, и на долю секунды маска светской учтивости спала, обнажив такую всепоглощающую ненависть, что у меня перехватило дыхание. В его глазах читалось обещание — не угроза, а именно обещание. Обещание охоты, боли и расплаты.

— Впрочем, — продолжил Корсаков, возвращая на лицо маску благодушия, — я получил то, что хотел. — Он бросил многозначительный взгляд на Никонова. — И даже больше.

Никонов едва заметно напрягся. Между ними происходил какой-то безмолвный диалог, понятный только им двоим.

— Боюсь, мне пора, — Корсаков кивнул своим спутникам, и те немедленно поднялись из-за стола. — Дела империи не ждут. — Он повернулся к Никонову. — Мы ещё обсудим это… происшествие. В более приватной обстановке.

— Буду ждать с нетерпением, — ответил Никонов с улыбкой, которая не затронула его глаз.

Корсаков направился к выходу, его люди следовали за ним, как тени. Проходя мимо нас с Кристи, он на мгновение остановился, глядя мне прямо в глаза.

— Мы ещё встретимся, мальчик, — произнёс он тихо, почти интимно. — И тогда никто не помешает нашей… беседе.

С этими словами он вышел, и атмосфера в ресторане словно разрядилась — люди начали шептаться, возвращаясь к прерванным беседам и остывающим блюдам.

Никонов подошёл ко мне и положил руку на плечо — дружеский жест, но его пальцы сжались чуть сильнее необходимого.

— Думай только о завтрашнем бое, — произнёс он тихо, но твёрдо. — А о Корсакове не беспокойся. Пока ты работаешь на меня, Родион не посмеет к тебе даже прикоснуться. Завтра в девять. Не опаздывай.

С этими словами он удалился к своему столику, где его ждали деловые партнёры. Один из них — тощий мужчина с острыми чертами лица — наклонился к Никонову и что-то прошептал, посматривая в нашу сторону.

Кристи потянула меня за рукав.

— Пойдём отсюда, — сказала она напряжённым голосом. — Немедленно.

Мы быстро расплатились и покинули ресторан, оставив на столе почти нетронутый десерт и горстку монет — всё, что осталось от наших денег после этого вечера.

Я проснулся задолго до рассвета. Сон, как всегда перед опасностью, был чутким и беспокойным — больше похожим на череду обрывочных видений, чем на настоящий отдых. Амулет на груди то нагревался, то холодел, словно вторил моему неспокойному сердцебиению. Среди смутных образов, мелькавших в полудрёме, мне почудился голос Александра — далёкий, будто доносящийся из-под толщи воды, но удивительно отчётливый: «Будь осторожен… он знает больше, чем показывает…».

Непонятно только кого он имел ввиду…

Кристи уже не спала. Она сидела на подоконнике, обхватив колени руками, и задумчиво смотрела на медленно светлеющее небо. Утренние лучи солнца, пробивающиеся сквозь серые тучи, окрашивали её профиль в золотистые тона, подчёркивая напряжённую линию плеч.

Заметив, что я проснулся, она соскользнула с подоконника и подошла ко мне с дымящейся кружкой.

— Заварила тебе травяной чай, — сказала она, протягивая мне напиток. — По рецепту Гаррета. Должен придать сил и помочь сосредоточиться перед боем.

Я благодарно принял кружку. Чай пах горьковато-сладкими травами, а на поверхности плавали какие-то мелкие листочки, придававшие напитку странный синеватый оттенок.

— Выглядит, как зелье какой-нибудь ведьмы, — хмыкнул я, делая осторожный глоток. Вкус оказался неожиданно приятным — терпкий, с лёгкой горчинкой, но странно бодрящий.

— Может, я и есть ведьма, — Кристи улыбнулась, но улыбка не коснулась её глаз. — Просто ты ещё не видел меня со всеми положенными атрибутами — котлом и метлой.

Я отпил ещё чая, чувствуя, как по телу разливается приятное тепло.

— Бой сегодня вечером, — произнесла Кристи, присаживаясь рядом на край кровати. — У нас целый день впереди. Может…

— Мы уже решили, — мягко перебил я. — Другого способа заработать на отъезд у нас просто нет.

Она вздохнула, и в этом вздохе было столько невысказанных опасений.

— Я знаю. Просто… после вчерашнего… — Она замолчала, подбирая слова. — Никонов не тот, кем кажется, Макс. Он Одарённый. И явно из сильных. Такие люди не привыкли проигрывать.

— И тем более нам нельзя здесь задерживаться, — ответил я. — Чем дольше мы остаёмся, тем больше опасности. Корсаков точно не забудет вчерашнего унижения. — Я поправил амулет под рубашкой. — Один бой, деньги, и мы уезжаем завтра на рассвете.

Кристи задумчиво прикусила губу.

— Ладно, — она решительно кивнула. — Раз уж мы в это ввязались, давай хотя бы подготовимся. До боя почти десять часов — нужно использовать это время с толком.

Мы раздвинули мебель, освобождая центр комнаты. Я начал с разминки — медленные круговые движения шеей, плечами, запястьями, разогревая каждый сустав. Затем перешёл к более основательной растяжке: наклоны к полу с прямыми ногами, шпагаты, скручивания корпуса. Мышцы отзывались приятным жжением, постепенно становясь податливее.

Скинув рубашку, я продолжил тренировку — отжимания на костяшках, подтягивания на перекладине, которую мы закрепили между стенами. Пот струился по спине, но я не сбавлял темп. После силовых упражнений перешёл к отработке ударов — быстрые комбинации по воображаемому противнику, блоки, уклонения.

Кристи сидела у окна, якобы наблюдая за улицей, но я то и дело ловил на себе её взгляд. Когда я остановился перевести дыхание, стоя в центре комнаты, её глаза на мгновение задержались на моём прессе. Заметив, что я заметил, она тут же отвернулась к окну, но румянец, предательски вспыхнувший на щеках, выдал её с головой.

Я сделал вид, что ничего не заметил, но сердце вдруг забилось чаще, и дело было не в физической нагрузке. Раньше между нами никогда не возникало такого напряжения. Возможно, близость опасности, ощущение, что мы на краю пропасти, делали каждый момент, каждый взгляд особенно значимым.

Чтобы скрыть собственное смущение, я усилил темп тренировки — серия ударов, уклонения, блоки. Движения становились всё быстрее, я чувствовал, как пот стекает по спине, как напрягаются и расслабляются мышцы. В какой-то момент всё вокруг исчезло — остался только ритм, только движение, только пустота в голове.

Я настолько погрузился в тренировку, что совершенно не заметил, как Кристи тихо выскользнула за импровизированную занавеску, отделявшую от основной комнаты крошечную кухоньку. Не слышал ни шороха посуды, ни шипения масла на сковороде, ни звона ложки о чашку. Мир сузился до моих движений, до пульсации крови в висках, до ритма дыхания.