Под его руководством я делал упражнения — визуализировал, медитировал, пробовал ментально воздействовать на простые объекты. С каждым разом у меня получалось всё лучше. Я чувствовал, как растёт моя власть над даром. Как углублялась связь с амулетом. Как усиливался мой ментальный голос — тот, который заставлял людей подчиняться.

Иногда мне казалось, что старик знал обо мне больше, чем показывал. Знал о моём происхождении, о том, чья кровь течет в моих венах. Но он никогда не задавал вопросов, и я был благодарен ему за это.

Семь вечера. Ужин. Снова один за большим столом, если только Никонов не приглашал меня на какой-нибудь приём или деловую встречу. В такие дни я возвращался поздно, пропахший сигарным дымом и дорогим парфюмом.

Вечера я часто проводил в обществе Никонова и его круга — судовладельцев, чиновников, богачей. Мы пили дорогие напитки, курили сигары, обсуждали политику и бизнес. Я быстро научился различать статус человека по одежде, манерам, часам на запястье. Узнал, что такое настоящее шампанское (в отличие от игристого вина), как правильно держать бокал коньяка, какие темы можно обсуждать в обществе дам, а какие — нет.

В эти вечера я почти всегда видел Алису — она словно специально оказывалась рядом. Её платья становились всё более откровенными, духи — всё более пьянящими, прикосновения — всё более интимными. Она флиртовала уже почти в открытую, и все это видели. Включая Никонова, который, казалось, одобрял внимание дочери к своему протеже.

Я не поощрял её — но и не отталкивал. Это была игра на грани, в которой я пытался сохранить равновесие. Алиса была ключом к сердцу Никонова, его слабым местом. Единственным человеком, к которому он испытывал какие-то тёплые чувства. И я не мог себе позволить её обидеть.

Девять вечера. Я сидел в кабинете с бокалом виски, слушал джаз на проигрывателе и смотрел на ночной город за окном. Иногда просматривал газеты или финансовые отчёты, которые присылал Никонов. Иногда просто думал.

В такие моменты я чаще всего вспоминал старую жизнь — нищету, голод, постоянный страх. И почти всегда приходил к выводу, что сделал правильный выбор. Что всё это — роскошь, комфорт, безопасность — стоило той цены, которую пришлось заплатить.

Одиннадцать вечера. Перед сном я иногда останавливался у двери Кристи. Прислушивался. Иногда слышал, как она листала страницы книги. Иногда — тихий плач. Чаще всего — просто тишину.

Несколько раз я пытался заговорить с ней через дверь. Один раз даже извинился — сам не зная, за что конкретно. Но в ответ получал либо молчание, либо короткое «уходи».

И я уходил. Возвращался в свою спальню, ложился в огромную кровать с шёлковым бельём и пытался уснуть. А на прикроватной тумбочке лежал серебряный браслет с синим камнем — тот самый, что я подарил Кристи на день рождения. Она вернула его в тот вечер, когда заперлась в своей комнате. И с тех пор мы жили как чужие люди в одной квартире, разделённые не просто стеной, а целой пропастью несказанных слов и несбывшихся ожиданий.

Так проходили дни. Один за другим, сливаясь в бесконечную череду одинаковых рутинных действий. До того самого дня, когда Никонов позвал меня для разговора о Вихре.

А потом был Вихрь. И бой, который снова перевернул все с ног на голову…

Этот разговор с Никоновым состоялся неделю назад. Я помню каждую деталь, словно это было вчера — чёрный лимузин, прохладная кожа сидений, молчаливый водитель с глазами, пустыми как у рыбы. Никонов не сказал ни слова, пока мы ехали через весь город к его особняку. Только барабанил пальцами по подлокотнику, отбивая какой-то ритм, известный ему одному.

Особняк Никонова всегда вызывал у меня смешанные чувства — восхищение и отвращение одновременно. Трёхэтажное здание из серого камня, с колоннами и статуями, больше похожее на маленький дворец, чем на жилой дом. Архитектурная наглость, демонстрация власти и влияния. Раньше, в моей прошлой жизни, я презирал посетителей таких домой. Теперь же меня приглашали сюда как гостя. Хотя, если быть честным с собой, граница между гостем и пленником была весьма условной.

Охранники у входа расступились перед нами. В просторном холле с мраморными полами и хрустальными люстрами нас встретил невозмутимый дворецкий.

— Добрый вечер, господин, — поклонился он Никонову. — Всё готово, как вы приказали.

— Отлично, — кивнул Никонов и повернулся ко мне. — Следуй за мной.

Он повёл меня не в свой привычный кабинет, а куда-то вглубь дома, через анфиладу комнат, каждая из которых демонстрировала уровень богатства хозяина — старинные гобелены, картины в золочёных рамах, антикварная мебель. Наконец, мы остановились перед массивной дубовой дверью с бронзовой ручкой в виде морского чудовища.

Никонов достал из кармана небольшой ключ и отпер дверь. За ней оказалась ещё одна — металлическая, с хитроумным механическим замком. Он набрал комбинацию на круглом циферблате, затем вставил странной формы ключ в прорезь под ним, повернул дважды, и дверь с тихим шипением пневматики отъехала в сторону.

— Прошу, — он сделал приглашающий жест.

За дверью я увидел длинный пологий коридор, ведущий под уклоном вниз. Мы спустились по нему, проходя мимо ряда тусклых ламп на стенах, а затем оказались перед ещё одной дверью. Только тогда я понял, что Никонов вёл меня в подвальное помещение, специально обустроенное вдали от любопытных глаз.

Когда дверь открылась, перед нами раскинулся просторный зал с неожиданно высокими для подвала потолками. Никаких окон, только приглушённое искусственное освещение и гнетущее ощущение замкнутого пространства. В центре располагался ринг — не такой огромный, как в «Морском Дьяволе», но определённо профессиональный. По периметру разместилось спортивное оборудование — груши различных размеров, тренажёры, скамьи для отжиманий, стойки с гантелями. Настоящее логово бойцов, тщательно скрытое от посторонних глаз.

Воздух здесь был заметно прохладнее и суше, чем наверху, с характерным запахом пота, кожи и металла — неизменными спутниками мест, где люди выкладываются на пределе своих возможностей.

И там, на ринге, в одиночестве тренировался Вихрь.

Я застыл на пороге, изучая своего бывшего противника. Того самого, который ещё три месяца назад смотрел на меня с презрением, как на уличную шавку, осмелившуюся облаять породистого пса. Того самого, чьё самомнение я разбил вместе с носом на глазах у всей элиты Ржавого Порта.

Но сейчас Вихрь выглядел совершенно иначе. Это был уже не тот человек, с которым я дрался в прошлый раз.

Когда-то давно Гаррет рассказывал мне про бойцов, которые «находят себя» только после поражения.

— «У каждого мастера был учитель, который надирал ему задницу», — говорил он, потягивая дешёвое вино. — «Настоящий талант раскрывается не в победах, Макс. Он раскрывается в поражениях».

Теперь я видел живое воплощение этих слов.

Прежний Вихрь был хорош, но расточителен — размахивал своим даром, как пьяный мужик ножом, полагаясь на грубую силу там, где требовалась точность. В его движениях всегда сквозила небрежность человека, годами не встречавшего достойного сопротивления. Он привык к тому, что можно спокойно выехать на природном таланте.

Но сейчас тренировавшийся передо мной Вихрь был собран и экономен. Вокруг него в воздухе висели десятки металлических шаров разного размера. От мелких, не крупнее стеклянных шариков, до тяжелых, с кулак.

Никогда раньше я не видел, чтобы телекинетик управлял таким количеством предметов одновременно. Обычно это требует колоссальной концентрации, а Вихрь делал это с таким видом, будто просто прогуливался по парку. Его лицо, обычно искажённое гримасой напряжения во время использования дара, сейчас оставалось почти безмятежным. Лишь едва заметное подрагивание век выдавало, что он вообще прикладывает усилия.

Он изменился. Причем не просто восстановился после поражения, а нашёл в себе что-то новое. Словно все эти месяцы он не зализывал раны, а методично перестраивал себя, свою технику, своё отношение к дару. И то, что я видел сейчас, было результатом этой трансформации.