— Морозов, — сказал он утвердительно. — Пожалуйте. Ждут.

— С кем имею честь?

— Свищов, — сказал мужчина. — Гавриил Кондратьевич.

И, увидев, как у Морозова дрогнуло лицо, добавил без всякого удивления, спокойно и просто, как говорят о погоде:

— Да ты не пугайся. Я тебя, брат, три года жду.

Он посторонился, пропуская Морозова в калитку, и запер её за ним — не на замок, на щеколду.

— Три года? — переспросил Морозов.

— Ну, не тебя лично, — сказал Свищов, шагая по дорожке. — Кого-нибудь. Он говорил: рано или поздно объявится ещё один. Он их считает, как грибник поляны: где раз нашёл, там и в другой год глянуть надо.

Шли они через сад — тот самый, с расчищенным песком и венскими стульями на веранде. По дорожке навстречу прошла пожилая женщина в шали, посмотрела на Морозова с любопытством и поздоровалась.

— Марья Тимофеевна, — сказал Свищов, когда она прошла. — Восемь лет тут. Видит на людях: кто чего в руках держал. Пустое, в общем, умение, а ей всю жизнь портило: с таким в деревне долго не проживёшь.

— Сколько вас здесь?

— Двенадцать кроватей, а живёт девять, — сказал Свищов. — Из них таких, как мы с тобой, — он повернулся и посмотрел Морозову прямо в лицо, — двое. Я да ты, коли останешься. Остальные семеро — те, кто видит. Это, брат, разные вещи, и ты, надо думать, ещё не понял, до какой степени.

Морозов шёл рядом с ним по песчаной дорожке и слушал, как под ногами хрустит песок, и думал, что за девять месяцев в этом веке впервые идёт рядом с человеком, которому не надо ничего объяснять.

Он и позволил себе только один вопрос — тот, что стоял в горле с апреля:

— Гавриил Кондратьевич. Какой у вас был год?

— Девяносто четвёртый, — сказал Свищов. — Тыща девятьсот девяносто четвёртый, если полностью. Октябрь месяц. — Он усмехнулся в бороду. — А по тебе видно, что твой позже. Ты вон как на решётки поглядел, когда вошёл: сразу и вверх, и по сторонам. Мы так не глядели. Нас так глядеть не учили.

— Две тысячи пятидесятый, — сказал Морозов.

Свищов остановился.

Он стоял посреди дорожки, крупный человек в жилете, с руками рабочего, и смотрел на Морозова так, как смотрят на письмо из дома после долгой отлучки.

— Пятьдесят шестой год, стало быть, — сказал он наконец. — Ты, значит, из-за меня на пятьдесят шесть лет дальше. — Он потёр лицо ладонью. — Ну, пойдём. Сядем. Мне у тебя, брат, надо спросить много, а начну я с самого дурацкого, ты уж не сердись.

— Спрашивайте.

— Наши-то, — сказал Свищов, — до Марса долетели?

Сели они на веранде, в углу, где стоял стол и два венских стула, и Свищов сам налил чаю из большого чайника — по-хозяйски, как наливают в доме, где живут давно.

— Долетели, — сказал Морозов, отвечая на дурацкий вопрос. — Не в моё время. Раньше.

— Ну и слава богу, — сказал Свищов с явным облегчением. — Я, знаешь, всё думал: неужто бросили. У нас-то к девяностым уж бросили, всё деньги считали. — Он отхлебнул. — Ладно. Это я так, для сердца. Теперь давай по делу, а то у нас с тобой часа полтора, а после придёт он, и разговор пойдёт другой.

— Полтора часа, — повторил Морозов. — Он вам так сказал?

— Он мне сказал: поговори с ним первым, без меня. — Свищов усмехнулся в бороду. — Ты не думай, я не подсадной. Верней, подсадной, конечно, но я тебе всё скажу как есть, а ты уж сам решай. Мне девять лет тут молчать не с кем.

И он стал рассказывать, и Морозов слушал, не перебивая, — впервые за девять месяцев ничего не проверяя и не сличая, потому что проверять было нечем.

Гавриил Свищов — тот, который проснулся в теле грузчика в мае девятьсот четвёртого, — был инженер-теплотехник из Челябинска, пятидесяти двух лет, умер в октябре девяносто четвёртого от разрыва сердца на заводском дворе. Последнее, что помнил: цех, мороз, и он держит в руке медную бляшку — рабочие нашли при разборке фундамента старой заводской конторы и принесли начальству, а он взял посмотреть.

— Держал в руке, — сказал Морозов.

— Держал. — Свищов посмотрел на него. — И ты, стало быть, тоже?

— Не я. Тот, в чьём теле я проснулся. Его в этой комнате убили в ту самую ночь, а на косяке остался след.

— Ну вот, — сказал Свищов. — Вот тебе и первое правило: рядом должна быть вещь. Кто её держит — не важно. Важно, что она рядом.

— Второе правило?

— Второе — кто-то должен умереть. Оба раза так. Я помер там, а тут в тот же час помирал от белой горячки Гаврила Кондратьич, — Свищов постучал себя по груди, — вот этот самый, чью фамилию я ношу. Он не помер, а я в него въехал. Твой сыщик тоже помирал, только его добили.

Морозов молчал. Всё это он знал сам — вернее, догадывался; но услышать это вслух, от человека, прожившего с этим девять лет, было совсем не то, что записать в тетрадь.

— Третье?

— Третьего нет, — сказал Свищов. — Я девять лет думал и третьего не нашёл. Ни зачем, ни кто, ни отчего именно я. Тут я тебе, брат, не помощник: я инженер, а не поп.

— А он? — Морозов кивнул на дом.

— А вот он думает, что знает, — сказал Свищов. — Только он тебе не скажет, покуда ты не станешь свой. Он вообще ничего сразу не говорит. Он, знаешь, как кладку ведёт: ряд за рядом, и всякий раз ждёт, покуда схватится.

Лунёва привели через полчаса — вернее, он пришёл сам, и по тому, как он вошёл на веранду, Морозов сразу понял, что везти его на Охту не придётся.

Егор Фомич Лунёв, сорока трёх лет, содержатель типографии, оказался человеком некрупным, с типографской чернотой под ногтями, и выглядел он не больным, а выспавшимся — впервые, должно быть, за год.

— Вас Марья Степановна прислала, — сказал он, не садясь.

— Меня прислало сыскное отделение, — сказал Морозов. — Марья Степановна подала заявление о вашем безвестном отсутствии. Дело о розыске у меня в производстве. Егор Фомич, я обязан спросить прямо, и вы отвечайте прямо: удерживают ли вас здесь силою?

— Нет.

— Есть ли на вас давление, угроза, обман?

— Нет.

— Желаете ли вы вернуться домой?

Лунёв постоял, глядя в сад.

— Не сейчас, — сказал он.

— Тогда я обязан сказать вам ещё одно. — Морозов достал бумагу и положил на стол. — Ваше распоряжение не уведомлять жену доктор мне предъявил. По закону я не могу сообщить ей ваш адрес без вашего согласия. Но я могу увезти отсюда ваше письмо, и я вас об этом прошу. Она двенадцать дней ходила по покойницким, Егор Фомич. Она смотрела на утопленников.

Лунёв закрыл лицо руками — тем же движением, каким закрывался Гарин в феврале, и Морозов подумал, что за девять месяцев видел этот жест раз двадцать и всегда он означал одно: человек только что понял, чего стоило другим то, что было нужно ему.

— Я напишу, — сказал он глухо. — Сейчас напишу.

Он ушёл в дом и вернулся через четверть часа с двумя листами, исписанными торопливым почерком с завитками. Морозов не стал читать; сложил и убрал во внутренний карман.

— Егор Фомич. Последнее. Вам здесь что-нибудь объяснили?

Лунёв поднял на него глаза.

— Мне сказали, что я не сумасшедший, — сказал он. — Двадцать восемь лет, господин Морозов. С двенадцати годов. Я в церкви на оклад смотрел и видел, а мне говорили — молись. Я жене однажды сказал, а она меня перекрестила и велела молчать. — Он помолчал. — Мне тут дали спать. Я третью неделю сплю без свечи. Вот всё, что мне объяснили, и мне довольно.

Иван Иванович пришёл в девятом часу.

Он поднялся на веранду в том же тёмном пальто, что и в апреле, — снял шляпу, кивнул Свищову, и тот, не говоря ни слова, встал и ушёл в сад: не как слуга, а как человек, знающий, что теперь будет разговор не для него.

— Благодарю, что приехали, — сказал Иван Иванович, садясь напротив.

Правая рука была в перчатке; перстень с тёмным гладким камнем сидел поверх.

— Вы обещали подлинники, — сказал Морозов.

— Обещал.

Он положил на стол папку. Морозов открыл её и следующие двадцать минут читал молча.