— А что ему отвечают?

— Что он не один, — сказал доктор.

Морозов помолчал.

— Карл Фёдорович. Я читал вашу работу пятого года.

Ясное лицо доктора не переменилось, но что-то в нём стало внимательнее.

— Отчего же вы читали медицинский журнал восьмилетней давности?

— Оттого, что мне понадобилось узнать, отчего вы ушли из клиники.

— И что вы вынесли из чтения?

— Что вас разобрали за то, что вы стали проверять слова больных, — сказал Морозов. — И что тот профессор, который написал про спиритический сеанс, ни одного вашего случая проверять не поехал.

Кранц отвернулся к окну, за которым в саду по расчищенным дорожкам ходили люди.

— Он не поехал, — сказал доктор. — Никто не поехал. Господин Морозов, я вам скажу одну вещь, а вы делайте с ней что хотите. Восемь лет назад я имел четырёх больных, сообщавших сведения, которые оказывались верны. Я проверил девятнадцать таких сведений — сам, ногами, по адресам. Семнадцать подтвердились. Я написал об этом со всей осторожностью, какая только возможна, — и меня объявили спиритом. С тех пор я не пишу ничего. Я просто держу дом, в котором таким людям не говорят, что они безумны.

— И кормите их за счёт человека, который собирает вещи.

— Я не спрашиваю попечителя, откуда у него деньги, — ровно сказал Кранц. — Как и вы, полагаю, не спрашиваете этого у казначейства.

Разговор был кончен. Морозов встал.

Уже в дверях он оглянулся и задал вопрос, который приберегал:

— Кто ваш попечитель?

— Частное лицо, — сказал Кранц.

— Он бывает здесь?

— Бывает.

— Он носит перстень поверх перчатки.

Доктор Кранц молчал ровно секунду дольше, чем следовало.

— Ежели у вас есть вопросы к попечителю, — сказал он ровно, — обратитесь к нему. Я не имею чести быть его поверенным. Всего доброго, господин Морозов.

Морозов вышел за ворота, дошёл до поворота и там остановился.

Всё было законно. Прошение — собственноручное. Распоряжение — собственноручное. Доктор — с дипломом и с репутацией. Заведение — в реестре. Больной — доброволен, дверь не заперта.

И жена в квартире при типографии на Охте, которой он обещал сказать хотя бы, что муж жив.

К ней он поехал в тот же вечер, потому что откладывать было нечестно.

— Жив, — сказал он с порога. — Здоров. Находится в лечебном заведении под Петербургом, поступил туда сам, по собственному прошению.

Марья Степановна села, где стояла, и заплакала — сперва от облегчения, а через минуту, когда дошло остальное, уже иначе.

— Сам, — повторила она. — Стало быть, он от нас ушёл.

— Он ушёл не от вас, — сказал Морозов.

— А от кого же?

Он подумал и ответил, как думал:

— От того, что двадцать лет носил в себе и не мог никому сказать. Марья Степановна, ваш муж не пьяница и не гуляка. Он человек, который с детства видел то, чего не видят другие, и всю жизнь считал, что он один такой на свете и что за это его свезут в жёлтый дом. А ему сказали: ты не один, поезжай, объясним. Скажите честно: если бы вам такое предложили — вы бы не поехали?

Она вытерла лицо и долго молчала.

— Я к нему поеду, — сказала наконец. — Адрес дайте.

— Не дам, — сказал Морозов, и это было самое трудное за весь день. — Не потому, что не хочу. Он оставил там письменное распоряжение никого не уведомлять, включая вас, и доктор на этом основании вас не пустит и меня не пустил. Вы приедете, простоите день у ворот и уедете, а я потеряю единственное, что у меня там есть: возможность приезжать. Дайте мне срок. Я его оттуда вытащу — или привезу вам от него слово, писанное его рукой.

— А ежели он не захочет ни того, ни другого?

— Тогда, — сказал Морозов, — я вам это скажу прямо, и вы будете знать правду. Худшее в вашем положении не то, что он ушёл. Худшее — что вам не говорят куда.

Уходя, он оглянулся: она стояла посреди комнаты с той самой табакеркой в руках — держала её обеими ладонями, как держат чужую вещь, которую боятся уронить.

Морозов вышел на улицу и посмотрел на часы: половина восьмого, июль, солнце и не думает садиться. До темноты, если считать честно, оставалось полтора месяца.

Основание он всё-таки нашёл — и нашёл не там, где искал.

Дело было так. Отчаявшись подобраться к заведению со стороны врачебной, Морозов зашёл с той стороны, с какой заходят к любому предприятию, если хотят узнать о нём правду: со стороны денег.

Дача Севастьянова — так значилось в реестре. Стало быть, у дачи есть владелец, а у владельца — купчая, закладная и податная книга. Морозов поехал в уездное полицейское управление, где ведались списки недвижимых имуществ по волости, и за два часа выяснил три вещи.

Первая: дача с участком в две десятины принадлежала не Севастьянову — тот умер в девятьсот пятом, — а его наследнице, вдове, проживающей в Царском Селе. Вторая: с девятьсот седьмого года дача сдана в аренду сроком на двенадцать лет, по контракту, за тысячу двести рублей в год. И третья, ради которой всё и затевалось: арендатором по контракту значился не доктор Кранц.

Арендатором значилось «Товарищество на вѣрѣ „Северъ“».

Морозов запросил регистрацию товарищества в отделении торговли и через неделю получил выписку, которую перечитал трижды.

Товарищество на вере «Север» учреждено в тысяча девятьсот шестом году для торговли лесом и северными товарами. Полный товарищ — купец второй гильдии Зотов, Пётр Ильич. Вкладчики — три лица, поименованные суммами вкладов без указания рода занятий.

Зотов, Пётр Ильич. Купец второй гильдии, умерший в Твери в девятьсот одиннадцатом году. Тот самый, чьим именем в четвёртом этаже дома на Литейной снята пустая квартира, куда заезжал за саквояжем человек, увозивший Лунёва.

Мёртвый купец арендовал дачу, снимал квартиру и, надо думать, делал ещё десяток вещей, о которых Морозов пока не знал.

Вот это уже было основание.

Не на осмотр лечебницы — на дознание о подлоге: сделки, заключаемые от имени лица, умершего два года назад, суть подлог, и статья за него имеется недвусмысленная. И, что важнее всего, дознание это касалось не медицины, а торгового товарищества, и жалобы во врачебное отделение по нему быть не могло.

Морозов написал рапорт в ту же ночь. Писал он его дольше обыкновенного, потому что впервые за девять месяцев излагал на казённой бумаге не то, что видел, а то, что вывел: цепочку от аренды дачи к мёртвому купцу, от мёртвого купца к пустой квартире на Литейной, от квартиры — к пролётке с пропавшим типографом. Цепочка держалась, но держалась на одном звене — на извозчике Прохорове с Малоохтинской биржи, и Морозов, перечитывая, отметил себе: беречь Прохорова.

Вельяминов читал его долго и один раз коротко засмеялся — сухо, без веселья.

— Ну и голова у вас, Морозов, — сказал он. — Через контракт на дачу. Через покойника. — Он снял очки. — Постановление на выемку документов товарищества «Север» я вам подпишу. И даже на осмотр помещения, занимаемого товариществом... — он поднял палец, — по адресу конторы. А в лечебницу вы по этой бумаге не войдёте, и не надейтесь. Лечебница арендует дом у товарищества, а не наоборот; больные её нас не касаются.

— Мне довольно, ваше превосходительство.

— Вам довольно, — повторил Вельяминов. — Морозов, вы понимаете, что вы делаете? Вы взяли человека, которого не можете назвать, за то место, где у него бумаги. Он вам этого не простит.

— Он и так не простит, — сказал Морозов. — Он мне в апреле предложил не мешать, а я третий месяц мешаю.

Начальник отделения посмотрел на него и сказал не по-начальнически:

— Александр Петрович. У вас в столе лежит браунинг чужой системы, не казённый, — не спрашивайте, откуда я знаю, я двадцать два года служу. Носите его при себе.

Ответ пришёл через два дня — раньше, чем Морозов успел исполнить выемку.

Верней, выемку он успел наполовину, и половина эта оказалась поучительной.

Контора товарищества «Север» помещалась на Васильевском, в двух комнатах во дворе, и держал её присяжный бухгалтер Кирпичёв, старик тихий и до крайности аккуратный. Он предъявил всё, что потребовали, без единого возражения: книги, контракты, переписку.