Третье называлось: «Санаторія для нервно-больныхъ д-ра мед. К. Ф. Кранца, ст. Удѣльная, дача Севастьянова». Число кроватей — двенадцать. Открыто в 1907 году.

В тысяча девятьсот седьмом.

Морозов посидел, глядя на строчку. В марте седьмого года из больницы Всех Скорбящих человек, назвавшийся Загорским, увёз мещанина Свищова. В том же седьмом году под Петербургом открылось заведение на двенадцать кроватей.

Он поехал в Удельную на другой день, не заявляясь и не предупреждая, — просто посмотреть.

Место было хорошее: сосны, песок, тишина, дачные заборы. От станции — версты полторы просёлком. Дача Севастьянова оказалась старой, крепкой, в два этажа, с застеклённой галереей и садом за глухим забором в человеческий рост. Ворота — двустворчатые, на замке. Калитка — с колокольчиком. Над воротами доска с той же надписью, что в реестре.

Морозов прошёл мимо, не задерживаясь, — до поворота, оттуда обратно, по другой стороне.

Он отметил: забор новый, поставлен не при строительстве дачи, а позже, и поставлен хорошо, без щелей. Собаки нет — иначе брехала бы. Труба топится летом — стало быть, кухня работает, и работает на многих: дым идёт густо. В саду, за деревьями, кто-то ходит: слышны шаги по песку и негромкий разговор. И, наконец, самое существенное: на втором этаже, на трёх окнах из шести, за стёклами видны решётки — тонкие, дачные, покрашенные в цвет рам, чтоб не бросались в глаза.

Решётки он рассмотрел особо, задержавшись у забора под видом человека, завязывающего шнурок. Ставили их изнутри, по раме, и ставили аккуратно. Три окна из шести — то есть не весь дом на запоре, а часть; стало быть, обитатели делятся на два разряда. И створки за решётками были распахнуты настежь, по-летнему, что тоже говорило: там не держат буйных, там держат тех, кто может выпасть или выйти.

Ещё он отметил дорожки. Песок в саду был расчищен и разровнён граблями — не хозяйской рукой, а по-казённому, ровными полосами, как чистят там, где по дорожкам ходят каждый день много ног. И на веранде, в глубине, стояли не дачные плетёные кресла, а простые венские стулья в ряд — восемь штук, как в приёмной.

Он обошёл участок кругом по просёлку. С задней стороны в заборе была вторая калитка — хозяйственная, к ней шла колея. Возле неё, на песке, стояла телега, и мужик в фартуке сгружал корзины.

Морозов подошёл, поздоровался и спросил дорогу к станции — так, чтобы завязался разговор.

Мужик оказался поставщиком из Мурина, возившим сюда провизию третий год, и разговорился охотно.

— Хорошее место, — сказал он. — Платят исправно, первого числа, без обману. Берут много: молока по три ведра, мяса пуда полтора в неделю. Народу у них, стало быть, порядочно.

— Больные?

— Больные, — согласился мужик и почесал шею. — Только я тебе, мил человек, вот что скажу. Я по всей округе езжу и в больницы возил. В больнице что? В больнице кричат. А тут не кричат никогда. Тихо у них, как в церкви. Я третий год езжу — ни разу крику не слыхал.

— Доктор-то каков?

— Доктора видал раза два: немец, вежливый. Он тут и живёт. — Мужик подумал. — А хозяин ихний наезжает редко. Летом — раза три был.

— А хозяин каков?

— Обнаковенный, — сказал мужик, и Морозов уже знал, что услышит дальше. — Не старый. Тихонький такой, вежливый. Он, вишь, всегда в перчатках — и зимой, и летом. Я подумал: руки, должно, больные.

Обратно Морозов шёл к станции пешком, по песчаному просёлку, между сосен, в двенадцатом часу вечера, при полном свете белой ночи, — и складывал.

Дроботов, ждавший его на станции с двумя бутылками ситро (жара стояла третью неделю), выслушал описание дачи и подвёл итог по-своему:

— Стало быть, ваше высокоблагородие, богадельня. Только чудная. — Он допил и вытер усы. — Я вам скажу, чего мне тут не нравится. Забор. Забор в человеческий рост ставят от кого? От тех, кто снаружи. А ежели ты своих взаперти держишь, тебе забор без надобности — тебе замки на дверях надобны. Он не от жильцов огородился. Он от нас с вами огородился.

Морозов посмотрел на него с удовольствием: старый надзиратель опять дошёл до сути раньше, чем до неё дошли бумаги.

Сходилось всё, и это его беспокоило. Заведение открыто в том году, когда из больницы увезли Свищова. Попечитель приезжает в перчатках. Пролётка с Лунёвым остановилась у поворота на этот просёлок. Двенадцать кроватей, тишина, решётки на трёх окнах, провизии на большой дом.

Не сходилось одно — и Морозов, дойдя до станции, сформулировал это для себя так ясно, как только сумел.

Если Иван Иванович держит там людей взаперти — зачем ему кормить их мясом по полтора пуда в неделю, зачем платить содержателю-доктору с дипломом, зачем шесть лет и зачем тишина? Держать человека взаперти дёшево, если он тебе не нужен; а если нужен — его держат не в дачном пансионе, а там, откуда не пишут.

Лунёв сел в пролётку сам и всю дорогу говорил без умолку.

Свищову подали шинель.

Морозов стоял на пустой платформе Удельной, ждал последнего поезда и думал, что ему предстоит очень неприятная работа: доказывать по бумаге, что двенадцать человек, живущих в сосновом лесу на всём готовом, содержатся там незаконно, — и что для начала недурно бы понять, так ли это. А главное, он думал о том, что ни одно постановление на свете не откроет ему эти ворота: у него не было ни заявления от родных против воли пропавшего, ни жалобы, ни трупа, ни признаков насильственного удержания.

У него была жена Лунёва с её «хоть скажите, что жив».

С этим он на другое утро и поехал к Вельяминову.

Вельяминов выслушал доклад до конца, не перебив ни разу, и это было хуже всего.

— Итак, — сказал он, когда Морозов кончил. — Частная лечебница в Удельной, содержится доктором с дипломом, состоит в реестре врачебного отделения, платит подати. Дом на двенадцать кроватей, где кормят мясом и не кричат. Против неё у вас: показание извозчика, что пропавший вышел из пролётки у поворота на этот просёлок; показание мужика, что попечитель заведения носит перчатки; и ваше собственное наблюдение, что на трёх окнах решётки — каковые, замечу, стоят на окнах всякой психиатрической больницы империи по закону.

— Так точно, ваше превосходительство.

— И на этом основании вы просите постановления на обыск.

— На осмотр, — сказал Морозов. — И на опрос содержащихся.

Вельяминов снял очки и потёр переносицу — жест, который Морозов за полгода выучил и знал, что за ним следует.

— Я вам объясню, отчего этого не будет, — сказал начальник отделения. — Не потому, что я вам не верю: как ни странно, верю. А потому, что вы просите меня войти в частное медицинское заведение по делу, которого нет. Дела нет, Морозов. Есть заявление жены о безвестном отсутствии мужа, принятое частью. Признаков насильственного увоза нет: он вышел из дома сам, шёл по улице сам, сел в пролётку сам и всю дорогу разговаривал. Заявительница о преступлении не заявляет.

— Она заявляет, что муж пропал.

— И муж, по-видимому, пропал добровольно. Это не запрещено законом. — Вельяминов побарабанил пальцами. — А теперь представьте, что я дал вам постановление. Вы приезжаете, доктор Кранц предъявляет вам разрешение врачебного отделения и книгу больных, где рукой Лунёва Егора Фомича написано прошение о принятии его на излечение. Что вы делаете дальше?

Морозов молчал, потому что ответа не было.

— То-то, — сказал Вельяминов. — Дальше следует жалоба содержателя во врачебное отделение и в градоначальство, и на этот раз она приходит не от торговой фирмы, а от медицины, а медицина, милостивый государь, ещё обидчивее купцов. И тогда мне на стол вместе с ней ляжет то, что у меня уже лежит в ящике. Понимаете ли вы, что я вам говорю?

— Понимаю.

— Не понимаете. Я вам говорю, что вы стали дорого стоить, Морозов. Каждое ваше дело обходится отделению в жалобу. Мне это пока по карману, потому что вы приносите раскрытия. Но осмотр без основания я вам не подпишу — ни за какие раскрытия.