Наборщик, Тихон Игнатьич, прослуживший при Лунёве девять лет, показал обстоятельно. Дела в типографии шли не хуже прежнего: бланки, объявления, визитные карточки, по весне печатали ярлыки для мыловаренного завода. Хозяин был человек ровный, крикнуть мог, но отходил быстро. А с зимы — переменился.

— Как переменился?

— Задумываться стал, — сказал наборщик. — Стоит над кассой и не набирает. Я его окликну — вздрогнет. И в мае ещё вот что было: пришёл человек, спрашивал хозяина. Не заказчик. Заказчика я за версту вижу, у него бумага в руках. А этот без бумаги.

— Опишите.

— Не разглядел, — с досадой сказал Тихон Игнатьич. — Он в дверях стоял, а у нас двери на юг, свет в глаза. Голос помню: тихий, вежливый.

Мальчишка-накладчик дал больше — как всегда дают дети и подмастерья, которых никто не считает свидетелями. Он показал, что в тот последний вечер, двадцать девятого мая, вышел за ворота за квасом и видел, как хозяин шёл по улице к Малоохтинскому. И не один: рядом шёл человек, разговаривали.

— Хозяин упирался?

— Не-е, — сказал мальчишка. — Шли рядком, как знакомые. Хозяин ещё рукой так сделал. — Он показал: жест человека, который что-то доказывает.

— Куда пошли?

— К перевозу, — сказал мальчишка. — А там пролётка стояла. Они в неё и сели.

Дальше он попросил показать вещи мужа — все, какие есть, — и жена, ничему уже не удивляясь, повела его в квартиру при типографии.

Табакерку он увидел сразу: она лежала на комоде, на виду, в общей куче мелочей — с медной бляхой на крышке, потёртой, со зверем по ободку.

— Это его?

— Дедовская, — сказала жена. — Он её всегда при себе носил, а последний месяц перестал: положил и не берёт.

Морозов взял её в руки, повертел, положил обратно.

Табакерка была на месте. За двенадцать дней, что хозяина не было в доме, её никто не тронул: ни в кармане у пропавшего, ни у собирателей, ни у вора — лежала на комоде среди пуговиц и ключей.

Значит, забрали не вещь. Значит, забрали человека.

— Егор Фомич кому-нибудь говорил, что видит... — Морозов помедлил, подбирая слово, которое можно произнести вслух в чужом доме, — что видит вещи? Что от них будто бы свет идёт?

Наступила тишина.

Жена Лунёва смотрела на него так, как смотрят на человека, произнёсшего вслух то, что в доме говорить запрещено.

— Он вам это сказал? — прошептала она. — Господин этот в перчатках — он вам сказал?

— Мне это никто не говорил, — сказал Морозов. — Я спрашиваю.

Она села на стул, будто у неё подкосились ноги.

— В апреле, — сказала она. — На Страстной. Он пришёл ночью ко мне и говорит: Маша, я, должно быть, схожу с ума. Я, говорит, вижу на некоторых вещах огонь. Зелёный, тихий. Не на всех — на редких. И, говорит, я его с детства вижу, только думал, что все видят, а нынче понял, что я один. — Она подняла на Морозова красные глаза. — Я его перекрестила и велела молчать. Я ему сказала: Егор, ты про это никому, слышишь, никому, а то тебя в жёлтый дом свезут и детей осрамят. Он и молчал.

— А потом?

— А потом ушёл, — сказала она. — И знаете что? Я ведь думаю, он к тому и ушёл. К господину этому. Потому что тот, видно, ему сказал что-то такое... — Она задохнулась и договорила совсем тихо: — Ведь он же двенадцать дней там, где ему объясняют. А мне тут — не объясняет никто.

— Марья Степановна, — сказал Морозов. — Я вам объясню столько, сколько могу, а могу немного. Ваш муж жив. Я в этом почти уверен, и уверен не из утешения: тому, кто его увёл, он нужен живым, иначе не было бы ни разговоров у ворот, ни трёх месяцев уговоров. Второе: он ушёл своей волей. Это плохо для вас и хорошо для него — тех, кто идёт своей волей, не бьют по голове. И третье. — Он посмотрел на неё прямо. — Не рассказывайте больше никому того, что рассказали мне. Ни соседям, ни в части, ни на исповеди. Не потому, что стыдно, а потому, что за это в нашем городе увозят.

— А вы? — спросила она. — Вы-то отчего не смеётесь?

— Оттого, что у меня служба такая, — сказал Морозов. — Я четвёртый месяц хожу по людям, которые видят огонь на вещах. Ваш муж не первый и не последний.

Она смотрела на него долго, и в её измученном лице что-то отпустило — не надежда, а хуже и полезнее: доверие.

— Найдите его, — сказала она. — Хоть скажите, что жив. Я и на том успокоюсь.

Морозов вышел во двор типографии и постоял, глядя, как накладчик носит стопы бумаги.

Итак.

Егор Фомич Лунёв, сорока трёх лет, содержатель типографии, отец двоих детей, — третий видящий, о котором он теперь знает. Ольга Дмитриевна — вторая, убита в феврале. Он сам — четвёртый, и пятый неизвестен.

Лунёва не убили. Лунёва не ограбили. Лунёва увели — и, судя по всему, увели живым, своими ногами, после разговора у ворот с человеком в перчатках.

А табакерка с медной бляхой осталась лежать на комоде.

Из всего этого следовал вывод, от которого у Морозова по спине прошёл холодок, — вывод, который он два месяца обходил стороной, потому что тот не укладывался в привычную ему картину охоты за вещами.

Иван Иванович собирал не только вещи.

Дело о безвестном отсутствии Лунёва Морозов взял к себе в тот же день — и на это потребовался отдельный разговор с Вельяминовым, потому что пропавшие без вести проходят по части, а не по сыскному отделению.

— Охта, — сказал Вельяминов, прочитав рапорт. — Мещанин, содержатель типографии, ушёл из дому и не вернулся. Морозов, у меня в отделении лежат три убийства и подлог векселей на восемьдесят тысяч. Отчего именно эта пропажа?

— Оттого, ваше превосходительство, что в марте с ним разговаривал у ворот человек в перчатках, — сказал Морозов. — А в апреле он сказал жене, что видит то, чего другие не видят. И в мае ушёл.

Вельяминов долго молчал, глядя в бумагу.

Морозов знал, о чём он думает, и не мешал. Полгода начальник отделения принимал от него дела, в которых на дне всякий раз лежало одно и то же неустановленное лицо. Он не спрашивал ни разу. Спросить означало бы услышать ответ, а услышав, надо было или доложить наверх, или молчать, зная.

— Берите, — сказал наконец Вельяминов. — По части я улажу. И, Морозов. — Он снял очки. — Ежели вы этого человека найдёте живым, приведите его ко мне. Мне надобно на него посмотреть.

— Слушаюсь.

— И ещё. Аполлинарий Львович просил перевода во второй стол.

Морозов поднял голову.

— Я отказал, — сказал Вельяминов. — Не из любви к вам обоим. Просто человек, который переводится из стола, где начальник у него под наблюдением, должен объяснить причину перевода, а объяснить он её может только письменно. Пусть уж лучше сидит у вас на глазах.

Вечером Морозов записал в тетради, где велась его вторая, ненастоящая служба, одну строку:

«Их четверо. Верейская — убита. Свищов — увезён. Лунёв — ушёл сам. Я».

И ниже:

«Ушёл сам — значит, звали. Значит, зовут и остальных. Значит, позовут и меня, и я уже слышал первое приглашение у собора».

Розыск пропавшего человека устроен иначе, чем розыск убийцы, и Морозов, никогда прежде в этом веке не искавший живых, потратил первые сутки на то, чтобы уложить в голове здешние возможности.

Возможностей было три, и все дурные.

Первая — больницы и покойницкие. Их обошли за неделю: неопознанных мужчин сорока с лишним лет по всем городским больницам числилось шестеро, и ни один не подходил по приметам. Утопленников за июнь вынули из воды одиннадцать, и Штейн, лично сверивший описания, сказал коротко: не он.

Обход этот вёл Бекетов — Морозов нарочно поручил ему часть, требующую бумаг и педантизма, и Аполлинарий Львович исполнил её образцово: составил таблицу, свёл приметы в графы, съездил в две больницы сам. Отношения у них после майского разговора установились странные и, надо признать, рабочие: они не приятельствовали, но и не мешали друг другу. Бекетов больше не спрашивал про контузию. Морозов больше не давал поводов.