Тем не менее, теперь, когда я уехал, мои мысли постоянно возвращались не к сиглам, не к истории моего отца и не к его личной жизни. Они возвращались к той части, когда мы говорили о том, откуда берутся силы Крылатых.
С одной стороны, я понимал, что зацикливаться на этом странно. Нападение Вермилиона на меня произошло менее двух недель назад, и я чуть не умер от потери крови; если бы мне не удалось сосредоточиться на использовании своего сигла починки и если бы скорая помощь не прибыла вовремя, я бы умер. Так что не было ничего удивительного в том, что у моего отца были на этот счет узкие взгляды, и было разумно сосредоточиться на этом, а не на странных метафизических вопросах. Но по какой-то причине мои мысли постоянно возвращались к ним.
Я помнил выражение лица отца, когда спросил его, существуют ли эти вещи на самом деле. Это был единственный момент за всю ночь, когда он выглядел по-настоящему растерянным. Когда я рассказал ему о Вермилионе и Крылатых, он почти мгновенно переключился на то, что я запомнил как его умение решать проблемы: определить масштаб угрозы, принять краткосрочные меры, чтобы ситуация не ухудшилась, а затем начать работать над долгосрочным решением. Но когда я стал расспрашивать его о том, чему поклоняются Крылатые, он вдруг стал выглядеть неуверенным. Почему?
Возможно, потому что только одна из этих проблем была ему знакома.
Но имело ли это значение? Как сказал отец, если я в конце концов буду заколот Вермилионом, то не будет иметь большого значения, верил ли я в странный культ Крылатых. И я вовсе не был уверен, что действительно в это верю. Вчера, когда я бродил по Барбикану в тишине ночи, было легче поверить, что все эти безумные вещи могут быть реальными. В серой унылости лондонского утра все это казалось очень далеким. Я ехал в метро, полном пассажиров, возвращающихся домой уставшими после бессонной ночи, и уже начинал думать, что бы мне съесть на завтрак. Все было очень обычным и прозаичным.
Поезд вошел в поворот, колеса заскрипели по рельсам, и свет замигал, а затем погас. Тьма длилась всего пару секунд, но в этот короткий момент внутри вагона метро стало темно, единственным источником света были разбросанные экраны телефонов, их свечение превратило лица владельцев в жуткие, нечеловеческие маски. Затем свет включился, и все снова стало нормальным.
Я вздрогнул и выглянул из окна в темноту туннеля.
***
Было половина восьмого, когда я наконец вернулся домой. В доме было тихо, если не считать отдаленных звуков лондонского утра. Игнас, Матис и остальные уже ушли, оставив дом тихим и пустым.
Я поднялся по лестнице, открыл дверь и был почти сбит с ног большим и мускулистым серым полосатым котом. «Ай», — сказал я ему.
Хоббс посмотрел на меня, слегка прижав уши, и издал громкое жалобное «мраау».
«Ладно, ладно, прости, что оставил тебя запертым. Я принесу тебе еды».
«МРААААУ».
«Да, я тебя выпущу. Подожди секунду!»
Хоббс исчез в саду за домом, появился снова и энергично боднул меня головой, когда я насыпал ему кошачьего корма, а затем уткнулся в него мордочкой. Я гладил его, пока он ел, чувствуя легкий изгиб в его бедрах. Его кости зажили после перелома, но не совсем симметрично, и это можно было почувствовать, если провести рукой по его шерсти. Но похоже, это его не беспокоило.
Как только Хоббс закончил есть, он запрыгнул на кровать, мяукнул на меня, чтобы я почесал ему голову, а затем свернулся калачиком рядом со мной и уснул. Я продолжал гладить кота, чувствуя силу эссенции жизни, исходящую от сигла на его шее, и думал, что же делать.
В некотором смысле, Хоббс был тем, с кого все началось. Или не началось, а стало глубже, страннее и необычнее, в ту ночь в апреле прошлого года, когда в течение нескольких коротких часов все разбилось и развалилось. Я видел вещи, которые не должен был видеть, и сделал сигл, который не должен был сделать, а в конце потерял сознание и проспал большую часть дня. И на этом все могло бы закончиться. Я видел безумные вещи, но, честно говоря, если бы не было никаких длительных последствий, я бы списал весь этот эпизод на галлюцинации, вызванные голодом и недосыпанием, и забыл бы о нем.
Но были длительные последствия.
Я слегка сосредоточился, очищая свои мысли, и в поле зрения появились цвета. Серо-белые струйки эссенции вились в воздухе, спиралью опускаясь к крошечной зеленой искре огня на шее Хоббса. Она впитывала эти воздушные струйки и зажигала их, превращая в линии силы, которые распространялись по его мышцам и конечностям. Они были медленными, ленивыми, но всегда присутствовали там, давая Хоббсу больше силы, чем должно быть у любого живого существа его размера.
Я моргнул, и изображение исчезло. В последнее время мне стало легче вызывать свое эссенциальное зрение. Каждый раз, когда я его использовал, то как будто становился чуть ближе к тому, иному миру.
За последний год я узнал много нового. Я узнал о Домах, о власти и привилегиях, которыми они обладали, и о том, как они использовали это, чтобы передать свои владения избранным наследникам. Узнал о корпорациях, которые оккупировали тот же мир, посылая армии угнетаемых поисковиков на поиски Колодцев, которые они использовали для массового производства сиглов, продаваемых на Бирже. Узнал об экономике друкрафта, о маске, которую можно увидеть днем, и о темной стороне, которая скрывается в тени. И постепенно понял, как вписываюсь во все это. Что я был манифестором, рангом друкрафта, ценимым среди аристократии Домов, но рассматриваемым всеми остальными как диковинка. О том, что моя мать происходила из той же аристократии, и что она уехала и никогда не связывалась со мной, чтобы я не мешал наследованию Эшфордов. И теперь я знал и роль своего отца. Загадки, над которыми я ломал голову... Я не понимал их всех, не до конца, но думал, что наконец-то могу осознать, как они соотносятся друг с другом.
За исключением одной. Моего эссенциального зрения.
В прошлом году это не беспокоило меня так сильно, потому что у меня было много других забот. Между Эшфордами и моей новой карьерой я была не в своей тарелке и изо всех сил пытался удержаться на плаву, и загадка того, почему у меня внезапно появилась эта странная способность, не казалась очень важной по сравнению с вопросами типа «Как я могу помешать Эшфордам похитить меня?» или «Как я буду платить за квартиру?». Поэтому мне пришлось сосредоточиться на насущных проблемах и предположить, что остальные в конце концов решатся сами собой.
Но это не произошло. И у меня начало появляться ощущение, что это может быть важно.
Когда Вермилион напал на меня неделю назад, он сказал кое-что. Перед тем, как надеть очки на глаза, он небрежно заметил, что если я такой, как «они» говорят, то рано или поздно мы с ним столкнемся. Эти слова застряли у меня в голове, и я обнаружил, что мои мысли постоянно возвращаются к ним. Элита Крылатых была важными людьми; отец сказал, что они рассчитывают на поддержку стран, а не людей. Почему кто-то из них должен заботиться о таком, как я?
Очевидно, это не из-за моей внешности. И не потому, что я друкрафтер. И, вероятно, не из-за того, что я манифестор. Возможно, это потому, что я являюсь наследником Дома Эшфордов, и, учитывая, что мать специально предупреждала меня о людях, пытающихся использовать мой семейный статус, вероятно, именно на этом объяснении я бы остановился... если бы не то, что Байрон уже держал одного члена Дома Эшфордов под каблуком, а когда второй попытался присоединиться, Байрон практически выгнал его из комнаты со смехом. Что у меня было такого, чего не было у Люселлы и Тобиаса?
Как бы я ни смотрел на это, единственное, что действительно делало меня особенным, - это мое эссенциальное зрение.
Но почему? Мое эссенциальное зрение было полезным — очень полезным — но, хотя я гордился тем, чего достиг за прошедший год, у меня не было иллюзий, что это сделало меня крупной рыбой. Несмотря на всю мою тяжелую работу и тренировки, любой, у кого было достаточно денег, мог просто зайти на Биржу и купить сигл, который затмил бы мои самодельные. Чтобы изготовить сиглы высшего качества, нужны не только навыки друкрафта, но и ноу-хау, и Колодец. И именно в этом я не дотягивал.
