Через несколько страниц начинались новые опыты уже нынешнего года.

Мавена вернулась к старой идее.

Изменила основу.

Добавила кислую ноту.

Убрала часть крема.

Но сочетание оставила.

— Что это? — спросила Брина.

Я подвинула тетрадь.

Она прочитала дату.

— Не знаю. Эта страница уже была вклеена, когда вы принесли тетрадь сюда.

— Семь лет назад была первая годовщина их брака.

Брина посмотрела на меня.

— Видимо.

— Вы никогда не спрашивали?

— Вы не любили вопросы о господине Вальде.

Это уже не удивляло.

Я прочитала пометку снова.

«Сахара меньше».

Такие мелочи почему-то действовали сильнее больших признаний.

Прежняя Мавена знала, что муж не любит слишком сладкое.

Через семь лет, когда она создавала коллекцию для себя, вернулась к десерту, который когда-то делала для него.

Почему?

Ностальгия?

Привычка?

Попытка забрать себе идею, связанную с неудачным вечером?

Я не знала.

И впервые особенно ясно почувствовала, насколько это несправедливо.

У меня были ее записи, ее имя, ее руки, ее брак. А спросить ее саму я не могла.

До сих пор я относилась к прежней Мавене как к источнику информации: к женщине, которая что-то делала до меня, ошибалась, скрывала кухню, писала рецепты.

Теперь на старом листе она вдруг стала человеком.

Двадцатичетырехлетней женщиной, которая готовила что-то для первой годовщины брака и старательно уменьшала сахар, потому что знала вкус мужа.

Я закрыла тетрадь.

— Что случилось с ней в тот день?

Брина покачала головой.

— Я тогда ее не знала.

Значит, спрашивать придется Керрана.

И почему-то этот вопрос пугал сильнее, чем разговор об украденных рецептах.

Пятый Стол проходил на следующий день.

Комиссия снова выбрала часть коллекции по порядку.

Я почти ожидала этого.

Когда на стол вынесли светлые плоды, миндаль и карамельный сахар, сомнений не осталось.

Тот самый десерт.

Председатель объявил условие:

— Сегодня участники должны сохранить узнаваемое сочетание пятой работы, но представить его как единое изделие без отдельных слоев.

Это было проще, чем некоторые прошлые задания.

И одновременно сложнее для меня.

Я слишком много знала о происхождении рецепта.

Одел начал сразу.

Я дала себе минуту.

Не для профессионального решения.

Для того чтобы перестать думать о старом листе.

Потом занялась работой.

Мне не хотелось повторять ни первоначальный десерт, ни поздний вариант прежней Мавены.

Я сохранила три ключевые вещи: запеченный плод, миндаль и карамель.

Но вместо отдельных слоев собрала все в мягкую выпеченную основу с тонкой карамельной поверхностью.

Кислоту спрятала внутрь.

Миндаль оставила заметным.

Сахара действительно положила меньше.

Рука сама потянулась уменьшить его еще немного.

Я остановилась.

Это уже была не моя профессиональная привычка.

Я просто вспомнила запись.

«Керран не любит слишком сладкое».

Раздражающе личная причина для конкурсного решения.

Но вкус от этого становился лучше.

Значит, пусть.

Одел работал безупречно.

После Четвертого Стола он перестал рисковать и почти не делал лишних движений.

Я заметила это.

Но сегодня не следила за ним так внимательно.

Главное происходило на моем столе.

За десять минут до конца я разрезала пробный экземпляр.

Структура получилась ровной.

Запеченный плод сохранил вкус.

Миндаль не потерялся.

Карамель хрустела совсем недолго, а потом растворялась.

То, что нужно.

Я поставила работу перед комиссией.

И только после этого посмотрела на зрителей.

Керран сидел в первом ряду.

Он смотрел не на меня.

На тарелку.

Странно.

Даже с расстояния я увидела, как он изменился в лице.

Не резко.

Просто перестал следить за судьей и сосредоточился на десерте.

Когда один из помощников комиссии разрезал изделие, запах запеченных плодов и карамели дошел до первых рядов.

Керран медленно поднял голову.

На меня.

У меня появился нехороший вопрос.

Он это помнил.

Комиссия закончила оценку быстрее, чем обычно.

Одел получил два голоса.

Я три.

Четыре к одному по итогам пяти Столов.

Еще не победа.

Но очень близко.

Зрители шумели, председатель объявлял дату следующего этапа, Брина что-то говорила рядом.

Я почти ничего не слышала.

Керран ждал у выхода.

Сегодня он не поздравил.

Спросил другое:

— Где ты нашла этот вкус?

— В тетради.

— Старый лист?

Я посмотрела на него.

— Вы знали?

— Нет.

— Но узнали.

— Запах.

Вот оно.

— Когда?

Он не ответил сразу.

— На нашей первой годовщине.

Я почувствовала, как пальцы сильнее сжали ручку сумки.

— Расскажите.

— Не здесь.

Мы вышли из здания.

Он предложил экипаж, и на этот раз я согласилась.

До кухни было недалеко, но мне не хотелось разговаривать на улице.

Внутри он сел напротив.

— В тот день я должен был вернуться к семи, — сказал Керран. — У меня затянулась встреча.

— Насколько?

— Я приехал после полуночи.

Я молчала.

— В столовой еще стояли свечи. Часть уже догорела. На маленьком столе лежала коробка.

— С десертом?

— Да.

— Вы попробовали?

— Нет.

Конечно.

Но теперь эта привычная история уже не раздражала.

Она причиняла другое чувство.

— Почему?

— Я не знал, что она приготовила его сама. Решил, что заказала у кондитера для ужина.

— А где была Мавена?

— В своих комнатах.

— Вы пошли к ней?

— Да.

— И?

Керран посмотрел в окно.

— Мы поссорились.

— Из-за того, что вы опоздали?

— В том числе.

— Что случилось с десертом?

— Утром его уже не было.

— Она выбросила.

— Видимо.

Я достала из сумки сложенную копию старого листа.

Перед тем как ехать на конкурс, я переписала его для себя.

Протянула Керрану.

Он прочитал.

Ничего не сказал.

Я видела, где остановился его взгляд.

«Керран не любит слишком сладкое».

Он перечитал строку еще раз.

— Она сделала его сама, — сказал он.

— Похоже.

— Тогда она почти не готовила.

— Видимо, пыталась.

Керран вернул лист не сразу.

— А сегодня я впервые попробовал.

Я посмотрела на него.

— Вам дали?

— Один из судей после оценки отправил в первый ряд несколько порций. Я попросил кусок.

— И?

Он помолчал.

— Я люблю меньше сахара.

Я неожиданно рассмеялась.

Не потому, что было смешно.

Потому что иначе, кажется, пришлось бы слишком долго молчать.

Керран тоже едва улыбнулся.

— Она угадала.

— Семь лет назад.

— Да.

Я забрала лист.

— Вы правда ничего не знали о ней.

Он не стал возражать.

— Я знал много вещей.

— Не тех.

— Не тех.

В экипаже было тесно для такого разговора.

Я слишком хорошо видела его лицо.

И слишком ясно понимала, что эта боль принадлежит одновременно ему и женщине, которой больше нет.

— Я злюсь на вас, — сказала я.

— Знаю.

— Нет. Теперь иначе.

Он поднял взгляд.

— Раньше я могла сказать себе, что не знаю, что между вами происходило. Что она тоже ошибалась. Что вы оба довели брак до такого состояния.

— Это правда.

— Да. Но сегодня я нашла старый рецепт. И вдруг перестала видеть в ней только женщину, чье тело мне...

Я остановилась.

Керран заметил.

— Чье тело тебе что?

— Ничего.

Слишком близко.

Опять.

Я отвернулась к окну.

— Я увидела человека. Она ждала вас. Готовила. Помнила, сколько сахара вы любите. А вы приехали после полуночи и даже не поняли, что лежало на столе.